— Всё, кажется, пошло в гору! — выпалил Дмитрий, не скрывая радости. — Представляешь, появился серьёзный заказчик, сразу внёс аванс. Я долги прикрыл, ребятам зарплату отдал… В общем, жизнь снова собирается в норму!
Марина замерла, прижав телефон к уху. На какое-то мгновение вокруг будто стало тихо-тихо, словно весь мир поставили на паузу.
— А мой долг? — спросила она. Голос вышел жёстче, чем она собиралась. — Мне ты тоже вернёшь? И когда?
На том конце повисло молчание. Такое плотное, что Марина вдруг отчётливо услышала тиканье часов в соседней комнате.
— Ну… — протянул он после паузы. — Понимаешь, прямо сейчас не получится. Я только начинаю выбираться. Но вот как только…
— Когда это твоё «как только» наступит? — резко оборвала она. — Дмитрий, я уже три месяца слышу одно и то же.
— Марина, ну не начинай…
— Что именно не начинать? Говорить прямо? Прости, но мне надоело быть человеком, к которому можно прийти, когда удобно, и исчезнуть, когда всё устроилось.
Снова наступила тишина. Долгая, тяжёлая. В ней словно собрались все недосказанные обиды, все её сомнения, все его обещания, которым она зачем-то продолжала верить.
— Хорошо, — наконец глухо произнёс он. — Я понял. Прости. Я всё исправлю.
И связь оборвалась.
На следующий день Марина обнаружила, что дозвониться до него уже не может: её номер был заблокирован. В автосервис она так и не поехала. Зачем? Ответ она и без того получила.
Прошёл год.
Однажды Марина заехала в поликлинику — нужно было забрать результаты маминых анализов. Она сидела в коридоре на жёстком стуле, рассеянно перелистывала потрёпанный журнал, который до неё, наверное, держали в руках сотни людей, и думала о чём-то своём.
И вдруг увидела его.
Дмитрий стоял у окна регистратуры. Сгорбленный, исхудавший, будто из него за это время вытянули все силы. На нём была всё та же куртка, только теперь ещё более поношенная и бесформенная. Лицо приобрело нездоровый желтоватый оттенок, кожа обтянула скулы, под глазами легли тёмные круги. Он тихо, почти беззвучно что-то объяснял медсестре, часто переводя дыхание. Та слушала, кивала и делала пометки в карточке.
Марина не поднялась. Даже не шевельнулась. Просто смотрела.
И неожиданно поняла, что не чувствует ни злости, ни боли, ни желания что-то доказать. Осталась только усталость. Глухая, спокойная, окончательная. Та, что приходит после осознания: спасти человека против его воли невозможно. И это вообще не твоя обязанность.
«Вот и всё, — подумала она коротко, почти сухо. — Никакого чуда. Просто человек, которому не хватило сил выбраться. И я, которой не хватило разума вовремя перестать верить».
Медсестра протянула Дмитрию несколько листов. Он кивнул, взял бумаги, скомкал их небрежно и сунул в карман. Потом повернулся к выходу — и на секунду задержал взгляд на Марине.
Будто узнал. Или только пытался понять, действительно ли это она.
Но не сказал ни слова.
Он прошёл мимо, шаркая ногами, медленно, по-стариковски, и исчез за дверью коридора.
Марина посидела ещё немного. Потом поднялась, поправила ремень сумки на плече и вышла на улицу.
Дождь уже закончился. Мокрый асфальт блестел холодным серебром. Неподалёку кто-то смеялся, где-то нетерпеливо просигналила машина, люди спешили по своим делам. Жизнь, как всегда, продолжалась.
Марина вдохнула прохладный воздух полной грудью и едва слышно сказала самой себе:
— Всё. Эта история закрыта. Навсегда.
И пошла дальше. В свою жизнь.