— Да еще каждые субботу и воскресенье, — договорила Лидия уже другим, совсем ровным голосом. — Чтобы я вам накрывала стол с разносолами, покупала продукты, готовила, убирала — и все это, конечно, за свои деньги?
— Мам, ну зачем ты сразу так… за свои, — пробурчал Денис, не поднимая головы и продолжая скрести ногтем край столешницы. — Мы же не посторонние. Могли бы иногда что-то привозить: крупу, масло подсолнечное… Ну, по мелочи. А мясо, рыбу ты все равно лучше выбираешь, у тебя на рынке продавцы знакомые, скидки делают. И тебе веселее было бы. Матвея чаще видела бы. Ты же сама постоянно говоришь подругам, что мы редко приезжаем.
— Я говорила, что вы почти не звоните и не интересуетесь, как я себя чувствую, — спокойно поправила его Лидия.
Внутри у нее будто что-то окончательно встало на место. Ни обиды, ни растерянности — только холодная, ясная уверенность.
— Но превращать свою квартиру в бесплатную столовую с ресторанным меню я не собираюсь. Никому не позволю. Даже тебе, Денис.
Марина резко отодвинула стул и вскочила. Она уперла руки в бока, тонкий кардиган распахнулся, и на груди ярко блеснул логотип дорогой иностранной марки.
— Вот, значит, как ты к нам относишься? — голос у нее сразу стал резким, почти визгливым. — Родному внуку кусок рыбы пожалела? Спрятала все вкусное в холодильник, а теперь еще какими-то подсчетами в лицо тычешь? Нормальная бабушка последнее отдаст, лишь бы ребенок был сытый и довольный! А ты сидишь на своей пенсии и дрожишь над каждой копейкой!
Лидия медленно поднялась. Невысокая, сухощавая, она вдруг показалась значительно выше — не ростом, а внутренней твердостью.
— Нормальные дети, Марина, не приходят к пожилой матери с пустыми руками и не требуют угощений, которые сами себе купить не могут или не хотят, — ответила она жестко. — Нормальные дети привозят матери гостинец, спрашивают, не тяжело ли ей таскать сумки, не нужно ли забежать в аптеку за лекарствами. А вы явились так, будто здесь склад бесплатных продуктов. Как саранча: смести все, что не вы заработали и не вы купили.
Матвей, испугавшись маминого крика, бросил планшет на диван и прижался к Денису. Лицо у мальчика сморщилось, он недовольно захныкал.
— Денис, мы уходим! — приказала Марина и дернула сына за плечо. — Больше моей ноги в этой квартире не будет. Пусть твоя мать сидит одна со своими банками, кастрюлями и кормит кого хочет, раз чужие люди ей дороже родного сына и внука. Посмотрим еще, кто ей в старости стакан воды подаст, когда она сляжет.
Денис поднялся торопливо, как человек, который сам не понимает, куда ему деваться. Он посмотрел на мать — растерянно, виновато, но так и не решился возразить жене.
— Мам, ну ты тоже… перегнула, — выдавил он, пятясь к коридору. — Мы же нормально приехали. Хотели, чтобы всем было удобно. Могла бы хотя бы ребенку пару бутербродов собрать в дорогу. Он ведь так и остался голодный.
— На плите стоит кастрюля горячего куриного супа, — Лидия указала рукой в сторону кухни. — Рядом чистый половник. Если Матвей действительно хочет есть, налей ему тарелку и покорми обычной домашней едой. А деликатесы для красивой жизни покупай сам — на собственные деньги. Раз на дорогую машину и фирменные вещи в вашей семье средства находятся.
Из прихожей уже доносился громкий лязг замков и раздраженное сопение Марины. Она натягивала кроссовки прямо на босую ногу и на весь коридор возмущалась бессердечностью старших, их жадностью и чудовищным эгоизмом.
— Денис, если ты сейчас же не выйдешь, я уеду на такси одна! — крикнула она. — Хватит перед ней унижаться! Пусть подавится своей рыбой!
Денис тяжело вздохнул. Быстро накинул куртку, еще раз мельком взглянул на мать и, не сказав ни «до свидания», ни «прости», вышел за дверь. Закрыл он ее тихо, почти аккуратно, словно эта вежливость могла заменить все несказанные слова.
Через минуту на лестничной площадке затихли поспешные шаги. Внизу хлопнула тяжелая подъездная дверь. И квартира наконец снова наполнилась тишиной — плотной, неподвижной, долгожданной.
Лидия постояла посреди кухни, затем подошла к раковине. Открыла воду и долго, тщательно мыла руки с мылом, будто смывала с кожи липкий осадок этого разговора. Внутри было пусто, но спокойно. Ни вины, ни запоздалого сожаления не появилось. Черта была проведена. Четко, твердо и навсегда.
Потом она открыла холодильник, достала ту самую упаковку слабосоленой форели, аккуратно отделила два тонких розовых ломтика. Отрезала небольшой кусочек твердого сыра и разложила все на красивой десертной тарелке с золотистой каемкой.
Заварив себе крепкий свежий чай с лимоном, Лидия села у окна. За стеклом медленно сгущались ранние осенние сумерки, двор темнел, в редких окнах напротив загорались теплые квадраты света.
Жизнь продолжалась — привычная, размеренная и честная. Такая, где каждый сам отвечает за свои желания и сам за них платит.