Лариса Юрьевна застыла на месте. Ее губы, перепачканные яблочным повидлом, задрожали мелкой дрожью, а самоуверенная багровость на лице начала быстро сходить, сменяясь тусклой серостью, похожей на промозглое октябрьское небо за окном.
— Как это… до свадьбы? — пробормотала она, переводя ошеломленный взгляд то на печать, то на Валерию. — А кредит? Он же оформлял шестьсот тысяч гривен! Сам мне график платежей показывал, говорил, что за двухкомнатную квартиру выплачивает!
— Кредит Алексей взял на подержанную иномарку, — спокойно ответила Валерия и опустилась на стул напротив, не отводя взгляда от свекрови. — Через полгода после покупки он ее разбил, а потом продал по деталям почти за бесценок. За свет он переводил деньги с телефона только потому, что ему начисляли кешбэк на топливо. А коммуналку — по три тысячи двести гривен каждый месяц — оплачивала я, со своей зарплатной карты. Ваш сын за все годы, что мы прожили вместе, не вложил в эту квартиру ни одной гривны. Разве что купил две полки в прихожую. И зарегистрирован он, кстати, не здесь, а у вас, в вашей приватизированной квартире.
— Врешь! — Лариса Юрьевна резко вскочила, зацепила локтем стул, и тот с глухим стуком рухнул на ламинат. — Все ты врешь, бесстыжая дрянь! Алексей не мог так обмануть родную мать! Он с самого начала говорил, что это его жилье, что он привел тебя на свои квадратные метры! Он мужчина, он не стал бы жить у женщины приживалом!
— Если не верите мне, давайте спросим у него, — Валерия вынула из кармана домашнего халата телефон, разблокировала экран и нажала на быстрый набор. Затем положила аппарат прямо посередине стола.
В кухне потянулись долгие гудки. Лариса Юрьевна шумно дышала, вцепившись пальцами в край столешницы. Под синтепоновой жилеткой тяжело вздымалась грудь.
После четвертого сигнала из динамика раздался бодрый голос Алексея:
— Да, Валерия, привет. Я сейчас на объекте, тут бетон заливают, очень шумно. Что-то срочное?
Валерия включила громкую связь, и голос мужа заполнил кухню.
— Здравствуй, Алексей. У нас тут твоя мама. Приехала с двумя сумками вещей, выгоняет меня из квартиры и требует, чтобы до вечера сюда въехала твоя сестра Марина с детьми. Потому что, по ее словам, эту квартиру якобы купил ты на свой трехлетний кредит.
На другом конце воцарилась такая тишина, что даже шум стройки вдруг показался далеким и ненастоящим.
— Алексей, сынок, скажи ей! — Лариса Юрьевна почти завизжала в сторону телефона, всем телом подаваясь вперед. — Скажи этой вертихвостке, что квартира твоя! Она мне тут какими-то бумажками тычет, заявляет, будто ты у нее на шее сидишь! Скажи ей, пусть собирает свои пожитки и убирается отсюда!
В трубке послышался тяжелый рваный вздох, потом глухой кашель. Было слышно, как Алексей отходит куда-то в сторону: под ногами у него заскрипел гравий.
— Мама… — теперь его голос звучал жалко, сдавленно и совсем беспомощно. — Мама, зачем ты вообще туда поехала? Я же тебе ясно сказал: не лезь к Валерии, мы сами разберемся.
— Что значит — не лезь? — Лариса Юрьевна побледнела еще сильнее, пальцы у нее затряслись. — Ты мне сейчас прямо ответь. При ней ответь. Чья это квартира? Кто за нее платил?
— Валерия ее покупала, мама, — выдавил Алексей, и эти слова прозвучали как окончательный приговор. — Еще до нашей свадьбы. Вместе со своими родителями. Я туда ни копейки не вложил. У меня никогда таких денег не было.
— А кредит? — Лариса Юрьевна схватилась за грудь и тяжело опустилась на стул, который Валерия успела поднять. — А шестьсот тысяч гривен на первый взнос? Ты мне три года об этом рассказывал! Ты же хвастался перед всей родней, перед дядей Игорем, перед тетей Татьяной, что ты у нас состоятельный, что сам обеспечил семью жильем!
— Да соврал я, мама! — сорвался Алексей, и в его крике перемешались злость, стыд и бессилие. — Соврал, чтобы ты каждый день не выносила мне мозг, что у Маринкиного мужа работа кипит, а я неудачник без гроша! Машину я разбил, долг банку до сих пор возвращаю. А жил у Валерии, потому что она меня этой квартирой никогда не попрекала. Зачем ты туда поперлась? Кто просил тебя Марину туда пристраивать?
Валерия молча протянула руку и завершила вызов. Кухня снова погрузилась в тишину. Только за окном, как и прежде, монотонно шуршал холодный дождь.
Лариса Юрьевна сидела неподвижно и смотрела в скатерть остекленевшими глазами. Весь ее напор, весь хозяйский тон, вся самоуверенность исчезли разом. Перед Валерией осталась лишь сгорбленная, растерянная пожилая женщина с пятнами повидла на пальцах. Мир, который она сама себе выстроила, где ее единственный сын был успешным добытчиком и опорой всей семьи, рассыпался за несколько минут телефонного разговора.
— Значит… вот как, — хрипло произнесла она, так и не подняв глаз на невестку. — Значит, ты все это время знала, что он мне врет, и молчала? Смотрела, как мать дурой выставляют, и радовалась про себя?
— Я не вмешивалась в ваши отношения с сыном, — холодно ответила Валерия, убирая документы обратно в файл. — Если ему было удобнее рассказывать вам сказки о своем несуществующем достатке, это была его ответственность и его совесть. Но сегодня вы перешли границу. Вы решили распоряжаться моим имуществом и попытались выгнать меня из моего же дома.
Она поднялась из-за стола, прошла в прихожую и широко распахнула входную дверь. Из подъезда сразу потянуло сыростью и холодом.
— А теперь забирайте свои сумки, надевайте обувь и уходите. Немедленно.
Лариса Юрьевна медленно поднялась. Ноги у нее заметно подкашивались. Она подошла к столу, сгребла мятые квитанции и кредитный договор, затолкала их обратно в карман куртки и поплелась в прихожую. Там она долго и неуклюже пыталась попасть ногами в сапоги, шумно сопела, поправляла съехавший берет и будто все еще ждала, что Валерия смягчится и окликнет ее.