Особенно близко — с его псом. Огромная лохматая псина была уверена, что приехала не в гости, а на личный полигон: рыла землю там, где ей вздумается, и мои грядки считала чем-то вроде развлечения. Как-то раз этот зверь выворотил с корнем куст смородины, который я выхаживала три года. Просто выкопал, оттащил в сторону и бросил. Роман только глянул, засмеялся и сказал:
— Смотри-ка, агроном нашёлся!
После чего спокойно пошёл наливать себе ещё.
Я тогда молча ушла в дом и минут десять стояла у окна, стиснув зубы, чтобы не расплакаться при всех. Жалко было не саму смородину даже. Жалко было эти три года — поливы, подкормки, ожидание первого нормального урожая.
Свекровь, Лариса Сергеевна, вообще заслуживала отдельного тома в этой истории. Ей было шестьдесят девять, и относилась она к тому типу женщин, которые занимают главное место за любым столом и тут же начинают командовать, будто это не чужая дача, а их родовое имение.
— Наталья, салат принеси. Наталья, мясо заканчивается, давай ещё. Наталья, дети сосиски просят, поставь им. Наталья, почему лимонад тёплый? Надо было в холодильник убрать!
И я приносила. Ставила. Убирала. Подливала. А Лариса Сергеевна, отпивая мой же компот из моего стакана, наставляла Юлию:
— Учись, девочка. В нашей семье так принято: гостя надо накормить так, чтобы он из-за стола еле встал. Хозяйка хоть в лепёшку разбейся, а люди должны быть довольны.
В нашей семье. Принято. На моей даче. За мой счёт.
И что характерно — ни Юлия, ни Лариса Сергеевна, ни жена Игоря ни разу не поднялись, чтобы хотя бы одну тарелку сполоснуть. Ни разу за все эти годы.
Однажды я всё-таки решилась сказать. Не резко, не с претензией — так, аккуратно, почти извиняясь. Мы уже поели, на столе росла целая гора грязной посуды, в раковину всё это просто не помещалось.
— Юль, — сказала я, — может, девочки по очереди тарелки помоют? Вас много, а я одна до ночи потом не управлюсь.
Юлия посмотрела на меня так, словно я предложила ей перекопать огород вручную.
— Наталья, ну ты чего? — удивилась она. — Ты же здесь хозяйка, у тебя всё под рукой, ты привыкла. А мы всё-таки гости, приехали отдохнуть. Как-то странно гостей к мойке ставить.
Гости. Каждые выходные. Три года подряд. Очень удобное слово они себе выбрали: если ты «в гостях», значит, с тебя взятки гладки. А то, что эти гости появлялись у меня чуть ли не половину всех выходных в году, — это, видимо, мелочь, не заслуживающая внимания.
И я делала вид, что всё нормально. Улыбалась, таскала тарелки, мыла кастрюли, драила решётку мангала, выгребала остывшие угли. Уговаривала себя: ну неужели я такая скандальная? Родня ведь. Начну возмущаться из-за посуды — Андрею будет неприятно, перед братом неудобно. Потерплю. Все женщины терпят. У всех свои свекрови, свои родственники мужа, свои вечные компромиссы. Не я первая, не я последняя.
Андрей будто стоял в стороне от всего этого. Формально он был рядом: вместе с Денисом жарил мясо, пил пиво, смеялся над разговорами. Но самой проблемы он не замечал совершенно искренне. Для него накрытый стол возникал сам собой — как утренний свет или летний дождь. Он не задавался вопросом, кто всё купил, нарезал, замариновал, сварил, разложил. После застолья грязные тарелки куда-то исчезали. Грядки оказывались прополотыми. Мешки с мусором уезжали. Этот невидимый «кто-то» всегда была я, но Андрей этого будто не видел в упор.
— Тебе что, сложно? — сказал он однажды, когда я попыталась признаться, что вымоталась. — Ну приготовила, ну помыла. Женщины всегда этим занимались. Моя мать всю жизнь так делала.
Женщины всегда этим занимались. Эту фразу я запомнила очень хорошо.
А потом случилось то самое воскресенье. После него во мне что-то щёлкнуло. Без истерики, без громкого скандала — просто будто внутри кто-то повернул ключ в замке.
В ту субботу компания собралась особенно большая. Одиннадцать человек и две собаки — Роман, помимо своей обычной лохматой разрушительницы, привёз ещё одну. Жара стояла почти тридцать градусов. Я поднялась в шесть утра: сначала магазин, потом готовка, потом сервировка, подача, беготня туда-сюда. К вечеру у меня гудели ноги, немела спина, руки уже не слушались. А они всё сидели, ели, просили добавки и шутили, как хорошо отдыхать за городом.
Дети Дениса носились по участку и сломали мою молодую яблоню — ту самую антоновку, среднюю из трёх. Просто повисли на ветке, и тонкий ствол треснул. Юлия посмотрела на дерево и беспечно махнула рукой:
— Ой, да посадишь новую, тоже мне беда.
Посажу новую. Эту я растила пять лет.
Разъехались они только к десяти вечера. Сытые моим мясом, довольные, громкие, разомлевшие от еды и пива. Денис на прощание хлопнул Андрея по плечу и радостно сказал:
— Отлично посидели, брат! В следующую субботу снова завалимся!
И я знала: завалятся. Даже не сомневалась.
Когда машины наконец уехали и во дворе стало тихо, я вышла на участок и остановилась. Просто стояла и смотрела на то, что осталось после их «отдыха».
На столе — завал из грязной посуды, недоеденные куски, липкие пятна, разлитое пиво. В траве валялись пакеты, упаковки от чипсов, смятые пластиковые стаканы, обглоданные початки кукурузы, какие-то детские носки. Повсюду бутылки. В моих кашпо торчали окурки. Собаки Романа оставили свои «сюрпризы» прямо возле крыльца, причём один — почти у самой двери, так что пройти было невозможно. В бочке с дождевой водой, которую я собирала для полива, вверх колёсами плавала детская машинка. Сломанная яблоня бессильно свесила надломленную ветку.
И всё это должна была убрать я. Сегодня — до ночи. Завтра — снова с шести утра.
И вот именно там, посреди этого разгрома, на меня вдруг накатила не злость и не обида, а какое-то холодное, очень ясное спокойствие. Я не плакала. Даже ругаться не хотелось. Просто в голове отчётливо прозвучало: больше так продолжаться не может. Не потому что «неприятно» или «некрасиво». А потому что я физически не выдержу. Однажды просто надорвусь.
Утром, в семь, домыв те самые двадцать два шампура, я взяла телефон и набрала Юлию.
— Юль, привет. Вы вчера хорошо отдохнули. Слушай, после вас тут работы на целый день: мусора полно, посуды полно. Может, кто-нибудь приедет и поможет немного?