— Хотя бы мешки до контейнера довезти, — добавила я, уже понимая, что прошу не о подвиге, а о самой малости.
На другом конце повисло молчание. Не короткое, не случайное — такое вязкое, будто человек собирался с мыслями и одновременно обижался.
— Наталья… ты это что, всерьёз? Обиделась, да? — голос Юлии вдруг стал неприятно удивлённым, с ноткой оскорблённого достоинства. — Мы вообще-то к вам отдыхать приезжаем, а не работать. Ты как-то странно себя ведёшь, честно. Из-за пары пакетов с утра всех поднимать… Ну несерьёзно это.
И она отключилась. Просто взяла и сбросила звонок.
Я ещё какое-то время стояла посреди кухни, сжимая телефон в ладони. А примерно через час он зазвонил снова. На экране высветилась свекровь.
— Наталья! — голос Ларисы Сергеевны звенел так, будто она уже вынесла мне приговор. — Мне Юлечка всё рассказала. Ты что себе позволяешь? Родных людей посудой упрекать? Мы к тебе по-человечески, как к своей, а ты начинаешь считать каждую копейку и тряпкой перед лицом размахивать! Это уже совсем низко. Андрей вообще в курсе, как ты обращаешься с его семьёй?
Я слушала её и вдруг поймала себя на странном ощущении: внутри ничего не дрожало. Ни злости, ни стыда, ни желания оправдываться. Только ровная, почти дачная тишина — такая, какой она была раньше.
— В курсе, Лариса Сергеевна, — ответила я спокойно. — А теперь будет знать ещё подробнее.
И первая нажала отбой. Кажется, за все эти три года такое случилось впервые.
Вечером, когда Андрей задремал в кресле перед телевизором, я прошла на кухню, достала чистый лист и ручку. Села и начала считать. Не приблизительно, не «на глазок», а так, как когда-то мы с ним считали каждую отложенную гривну на покупку участка.
Еда на одни выходные — около трёх тысяч двухсот гривен. Это если скромно, а чаще выходило больше. За сезон таких выездов набиралось примерно пятнадцать: с мая и почти до конца сентября. Три тысячи двести умножить на пятнадцать — сорок восемь тысяч гривен. Я даже ручку на стол положила. Сорок восемь тысяч. За одно лето. На чужие аппетиты.
Но на этом счёт не заканчивался. Уголь — примерно сто двадцать гривен за раз, итого ещё около тысячи восьмисот. Одноразовые тарелки, стаканы, салфетки, пакеты для мусора, моющее средство — в среднем по двести гривен за каждые выходные, ещё три тысячи. Бензин, когда Андрей всё-таки вёз меня за покупками, или маршрутка, если приходилось добираться самой. Отдельный вывоз мусора — после их «отдыха» обычный бак не справлялся, и за дополнительную машину приходилось платить отдельно.
А ведь были ещё потери, которые в чек не впишешь. Сломанная яблоня. Выдранный куст смородины. Затоптанные грядки, которые я потом снова приводила в порядок, пересаживала, выравнивала, спасала. Это не просто расходы. Это труд, время и нервы.
Я сидела над листом и смотрела на цифры. Выходило, что за один сезон родня мужа съедала и расходовала у нас сумму, которую мы с Андреем когда-то собирали почти полгода. Полгода без поездок, без обновок, без лишней покупки — ради этого участка, ради тишины, ради собственного угла. А они приезжали и за один день прожигали недели нашей экономии. И после этого я ещё оставалась виноватой — потому что недостаточно радостно им улыбалась.
Двенадцать тысяч гривен. Я аккуратно вывела эту сумму отдельно. Это были только прямые расходы: продукты и всё сопутствующее, без сломанных деревьев, без испорченных грядок, без моего труда. Доля компании Дениса за сезон. И, если честно, это была очень мягкая цифра.
Никому этот лист я показывать не стала. Не пошла к Андрею с криками, не устроила семейный суд, не стала требовать немедленной справедливости. Просто сложила бумагу вчетверо, убрала в карман халата и приняла решение. Спокойное. Твёрдое. Окончательное.
В пятницу я позвонила в фирму, которая обслуживала наши электронные ворота, и попросила сменить код. Старый знала уже вся родня: Андрей давно раздал его и брату, и матери — «чтобы не стояли у калитки, будто чужие». Теперь новый код был только у меня. Андрею я пока ничего не сказала. Не из мести и не из каприза. Просто хотела сначала сделать, а уже потом объяснять.
А в субботу утром я поехала на дачу одна.
Поставила турку на плиту и сварила себе кофе — настоящий, густой, не растворимый. Вынесла чашку на веранду, села в кресло и впервые за долгое время просто замерла. Вокруг стояла тишина. Та самая, ради которой восемь лет назад мы вложили в эту землю всё, что имели. В кронах шумели яблони — две уцелевшие и одна с поломанной веткой. Над смородиной лениво жужжала пчела. Кофе остывал медленно, а я никуда не спешила. Совсем никуда. Впервые за три года.
Ровно в двенадцать телефон подал сигнал. Звонил Денис.
— Наталья, мы у ворот, — в его голосе слышалось недоумение. — Код не принимает. Они что, сломались?
— Нет, Денис, — ответила я ровно. — Ворота исправны. Я просто сменила код.
— В смысле сменила? — он, кажется, ещё не понял. — А мы как заедем? Тут жара, дети в машине уже взмокли, Юлия торт держит.
— Никак, — сказала я. — Сегодня дача закрыта.
В трубке стало тихо. Я почти физически почувствовала, как до него постепенно доходит смысл сказанного.
— Ты… ты сейчас шутишь? — голос у него начал повышаться. — Мы вообще-то семья! Приехали нормально, по-родственному, все вместе, а ты нам ворота перед носом закрываешь? Между прочим, это не только твоя дача, это и Андрея участок тоже! Я сейчас брату позвоню!
— Звони, — спокойно согласилась я. — Только сначала выслушай. Три года я за свои деньги кормлю твою семью и твоих друзей. Три года убираю после вас посуду, бутылки, пакеты, кости и объедки. Ваша собака, точнее собака Романа, выкопала мне смородину. Твои дети сломали яблоню. И за всё это время, Денис, ни разу — ни одного раза — никто из вас не привёз даже буханку хлеба и не вымыл за собой даже чашку.
— Так мы же в гости приезжаем! — рявкнул он.
— Вот именно, — сказала я. — В гости. А гости так себя не ведут. Хотите пользоваться дачей — пожалуйста: за сезон с вашей компании двенадцать тысяч гривен на продукты и расходы. Скинетесь — открою ворота. Мясо привозите своё, а посуду после себя моете сами.