Роль бесплатной кухни с обслуживающим персоналом на этом закончилась.
— Двенадцать тысяч?! — Денис уже не говорил, а почти срывался на визг. — Ты что, к старости совсем умом тронулась?
— Я вчера не с потолка цифру взяла, — спокойно ответила я. — Сидела и считала до ночи. Если хочешь, могу расписать всё по пунктам. И чеки приложу.
В трубке коротко щёлкнуло — он сбросил вызов. Я спокойно допила остывший кофе.
Не прошло и минуты, как начала звонить свекровь. Я посмотрела на экран и не ответила. Следом опять Денис. Потом Юлия. Телефон надрывался, будто пожар случился, а я сидела на веранде, подставляла лицо солнцу и слушала, как где-то рядом гудит пчела. Пусть звонят. Три года я выслушивала только их вечное: «Наталья, принеси», «Наталья, подай», «Наталья, убери». Теперь настал мой черёд помолчать.
Андрей появился уже под вечер. По лицу было видно: ему всё успели пересказать, причём в самых ярких красках. Я услышала, как с силой хлопнула калитка, потом быстрые шаги по дорожке.
— Наталья! — он остановился прямо передо мной. — Ты вообще понимаешь, что натворила? Мать рыдает, говорит, ты её на весь свет опозорила. Денис кричит, что ты выставила их идиотами перед друзьями: они у ворот постояли и уехали обратно. С детьми, с тортом! Ты хоть соображаешь, что сделала?
— Соображаю, — ответила я. — Они развернулись и уехали. По-моему, прекрасно.
— Что в этом прекрасного? Это моя родня!
— А вот это, — я медленно показала рукой на веранду, на грядки, на две живые яблони и на третью, надломленную, — наша с тобой жизнь. Наш дом. Наш участок. Восемь лет, Андрей. Ты забыл, как мы на него собирали? Как я ходила в старом пальто? Как ты откладывал замену машины? Мы вкладывались сюда — в эту землю, в эти деревья, в каждый куст. А последние три года это уже не наша дача. Здесь отдыхает твой брат, а я при нём — кухарка, официантка и уборщица одновременно. И всё это бесплатно.
Андрей молчал. Только челюсти сжимались так, что желваки ходили ходуном.
— Скажи честно, — продолжила я уже тише. — За эти три года ты хоть раз после Дениса тарелку вымыл? Хоть раз сел в машину и поехал за продуктами для всей их компании? Хоть один пакет с их мусором вынес к контейнеру? Один-единственный раз?
Он не произнёс ни слова. Да и что тут было говорить? Ответ и так был очевиден: ни разу.
— Я не враг твоему брату, Андрей. Правда не враг. Пусть приезжает, если хочет. Но пусть приезжает как гость, а не как владелец. Со своими продуктами. С готовностью хоть чем-то помочь, а не только есть, пить и командовать. А содержать десять человек за свой счёт, потом отмывать после них кухню и убирать за чужими собаками — всё. С меня хватит. Я себя надорву, а кому потом нужна буду такая?
Он долго стоял передо мной, не находя слов.
— Они теперь смертельно обидятся, — наконец выдавил он.
— Уже обиделись, — кивнула я. — Значит, так тому и быть.
Он ещё немного постоял, потом тяжело сел на соседний стул. Смотрел на мангал — холодный, чистый, впервые за всё лето не заляпанный жиром и не заваленный чужими шампурами. Молчал долго.
— Я как-то… даже не задумывался про деньги, — сказал он наконец совсем другим голосом, глухим и непривычно тихим. — Думал, оно как-то само получается.
— Получается, — сказала я. — Само. Из моего кошелька. И из моей спины. Уже три года.
Андрей накрыл мою ладонь своей — широкой, тёплой, шершавой от бесконечных ремонтов и работы по дому. Больше он ничего не сказал. Но это молчание оказалось для меня важнее любых оправданий, которые я слышала от него раньше.
Родственники не объявлялись целую неделю. Демонстративно, гордо, с оскорблённым достоинством. Потом Лариса отправила Андрею сообщение. Он сам показал мне экран, прятать не стал. Там было написано: «Раз твоей жадной жене мы все стали лишними, то ноги нашей больше на вашей даче не будет. Бог тебе судья за такую супругу».
Я прочитала, спокойно вернула ему телефон и только пожала плечами.
— Ну и ладно, — сказала я.
И они действительно больше не приехали. Ни в ближайшую субботу, ни через неделю, ни в августе, ни даже осенью, когда мы собирали урожай. Денис на семейных встречах выдавливал сквозь зубы сухое «здравствуйте» и тут же отворачивался. Юлия делала вид, будто я пустое место. Свекровь рассказывала всем, кто соглашался слушать, какая ей досталась невестка: жадная, холодная, бессердечная, мужа от родных оторвала. За глаза меня называли скупой, бездушной, расчётливой.
А мне было всё равно. Даже удивительно, насколько всё равно.
Потому что в августе произошло то, чего у нас не случалось три года подряд. Мы с Андреем приехали на дачу вдвоём. Просто вдвоём — без толпы, без пакетов чужих вещей, без крика детей, без собак, без вечного: «Наталья, где нож?», «Наталья, принеси тарелки». Я пожарила мясо — немного, на двоих, один маленький шампур. Мы спокойно поели, и после ужина Андрей сам поднялся, собрал две наши тарелки, две чашки и молча ушёл на кухню мыть посуду.
Я сидела на веранде и слышала, как он там ставит тарелки в раковину, как открывает кран, как звенит чашка о чашку. И почему-то этот простой звук казался мне дороже любой музыки.
Смеркалось. Воздух стал мягким, тёплым, пахло травой и яблоками. Две мои антоновки стояли тяжёлые, налитые, ветки у них прогибались под плодами. Одно яблоко вдруг сорвалось и тихо стукнулось в траву совсем рядом со мной.
Я наклонилась, подняла его, вытерла о подол халата и откусила.
Ещё кислое. Не поспело.
На столе передо мной стояли две чашки. Моя и Андрея.
И больше на этой даче никому ничего было не нужно.