— По документам мы действительно брали путевку вдвоем, — выдавила Марина. — Но тур подбирала я, бронь оформляла я, все вопросы с поездкой тоже решала я.
Григорий молча отставил бокал подальше от себя.
— То есть сорок тысяч гривен теперь у нас проходят как «по документам»?
— Пап, не надо, — резко сказала Марина. — Пожалуйста, не лезь.
Он несколько мгновений смотрел на нее так спокойно, что от этого становилось только тяжелее. Потом произнес ровным голосом:
— Лезть придется. Потому что нам ты рассказывала совсем другое. Что несколько месяцев сама собирала деньги и специально копила на этот подарок.
Валерия медленно повернула голову к сестре. Вот этой детали она не слышала.
— Ты сказала им, что откладывала сама?
Марина дернула плечом, будто хотела отмахнуться, но прежней уверенности в ее движениях уже не было.
— Да какая теперь разница? Путевка куплена, мама с папой поедут отдыхать. Был нормальный семейный праздник, а вы устроили допрос с подсчетами.
Но мать уже не смотрела на Валерию. Все ее внимание было приковано к младшей дочери.
— А мне ты сказала, что Валерия отказалась участвовать.
Марина резко вскинула голову.
— Я не так говорила.
Мать аккуратно сложила салфетку и положила ее возле тарелки.
— Именно так. И еще добавила, что, возможно, для нее эта дата не такая важная, потому что Григорий ей не родной отец.
За столом стало настолько тихо, что Валерия отчетливо услышала, как в соседнем зале звякнула посуда.
— Мам, я тогда просто сорвалась, — пробормотала Марина.
— Нет, — мать медленно покачала головой. — Сначала ты сказала это Валерии, чтобы она отдала деньги. Потом повторила мне другую версию, чтобы объяснить, почему подарок будто бы только от тебя.
Марина резко схватила сумку со стула.
— Отлично. Значит, теперь я у всех виноватая.
Григорий поднялся, но к ней не подошел.
— Против тебя никто не воюет. Просто сегодня впервые никто не стал притворяться, что ничего не случилось.
Марина вышла из ресторана, даже не обернувшись и не попрощавшись.
Спустя два дня Валерии пришел перевод на четыре тысячи четыреста гривен. Почти сразу следом появилось сообщение от Марины: «Теперь мы в расчете».
Валерия открыла банковское приложение и посмотрела на остаток долга. До закрытия кредита оставалось еще тридцать пять тысяч шестьсот гривен, не считая процентов.
Нет. В расчете они не были.
Родители в Одессу все же поехали. Валерия сама отвезла их на вокзал, помогла донести чемоданы до перрона и уже перед посадкой обняла Григория.
— Пап, только давай хотя бы ближайшие пять лет без таких юбилеев.
Он рассмеялся и крепче прижал ее к себе.
— Договорились.
Мать задержалась рядом, будто никак не решалась уйти к вагону.
— С Мариной когда-нибудь поговоришь?
Валерия посмотрела мимо нее — на людей, которые спешили вдоль платформы, на проводницу у дверей, на чужие сумки и букеты.
— Наверное, поговорю. Но не сейчас.
— Она все-таки твоя сестра.
— Вот поэтому и было так больно.
Мать ничего не ответила. Только коротко кивнула и пошла к вагону.
Прошло несколько месяцев. Марина ни разу не попросила прощения. Зато время от времени присылала фотографии, писала поздравления к праздникам, а однажды даже поинтересовалась, какой торт лучше заказать маме на день рождения.
Валерия отвечала сухо и коротко. Не из злости. Просто та прежняя близость, которая раньше казалась чем-то само собой разумеющимся, исчезла. И делать вид, будто один неловкий разговор за столом способен вернуть все обратно, она не собиралась.
Через семь месяцев Валерия внесла последний платеж по кредиту. Вечером она снова открыла банковское приложение, несколько секунд смотрела на ноль напротив задолженности и впервые за долгое время почувствовала: эта история правда закончилась.
На следующий день позвонила Марина.
— Валерия, мне очень неудобно просить, — начала она слишком мягким голосом, — но ты не могла бы одолжить мне двадцать восемь тысяч гривен? Всего на месяц.
Валерия даже не удивилась.
— Нет.
— Я верну. Ты же меня знаешь.
Валерия посмотрела на старую переписку, которую почему-то так и не удалила. Последним сообщением там все еще висела фраза Марины: «Теперь мы в расчете».
— Именно поэтому — нет.
Она завершила звонок. И только после этого стерла всю переписку.
Не потому, что простила.
Просто доказывать ей больше было нечего.