— Я со своей пенсии буду подбрасывать ей понемногу, — небрежно отмахнулась Валерия Сергеевна, будто речь шла о какой-то мелочи. — А дальше Марина быстро устроится. Месяц-другой вы ее прокормите, ничего с вами не случится. Вы же в городе живете, у вас зарплаты приличные!
Вот тут у меня уже оборвалось терпение. То, с какой легкостью она распоряжалась нашими деньгами, нашей квартирой и нашим будущим, выглядело уже не просьбой, а открытым захватом территории.
— Валерия Сергеевна, — произнесла я ровно, стараясь не сорваться, и посмотрела ей прямо в глаза. — Почти вся моя зарплата уходит на ипотеку и коммуналку. Деньги Андрея — это продукты, бензин и то, что мы откладываем на досрочное погашение кредита. Мы не можем взять на себя еще троих человек. И жить впятером в двухкомнатной квартире мы тоже не собираемся.
Свекровь так резко поднялась из-за стола, что чашка в ее пальцах тонко звякнула о блюдце.
— Вот оно что! — в ее голосе задрожала злость. — Ипотеку она вспомнила! Да если бы не Андрей, у тебя бы и этой ипотеки не было! Мужик твой вкалывает с утра до ночи, а ты тут какими-то бумажками прикрываешься!
Она даже не пыталась говорить тише.
— Ах, ты платишь ипотеку? Вы семья или кто? В семье беда делится на всех! А ты, Елена, показала себя самой настоящей эгоисткой. Холодная, расчетливая женщина! Сыну моему мозги запудрила, он теперь против родной сестры слово сказать готов!
— Мам, хватит! Елена права, — попытался остановить ее Андрей, но прозвучало это так робко, что даже мне стало больно.
Он с детства привык уступать матери. Спорить с ней всерьез он, похоже, так и не научился.
— Нет уж, послушай свою жену! — Валерия Сергеевна распалялась все сильнее. — Она, видите ли, ипотеку платит! Да живите вы со своей ипотекой как хотите! Только запомни, Елена: жизнь круглая. Сегодня ты при квартире и родным людям угол зажала, а завтра сама можешь оказаться никому не нужной!
С этими словами она демонстративно направилась в прихожую и начала одеваться.
Андрей метался рядом, уговаривал ее не уходить, предлагал переночевать у нас. Уже было почти десять вечера, автобусы до ее городка давно перестали ходить. Но Валерия Сергеевна уперлась. Она вызвала такси, причем платить за него в итоге пришлось Андрею, и ушла, так хлопнув дверью, что в коридоре задребезжало зеркало.
Когда за ней все-таки закрылась дверь, квартира будто провалилась в тишину. Звонкую, неприятную, густую. Андрей вернулся на кухню, опустился на стул и сжал голову руками.
— Лен, ну зачем было так жестко? — тихо сказал он, не глядя на меня. — Можно было как-то помягче. Сказать, что подумаем. Не рубить сразу.
Я стояла у мойки и смотрела на него, чувствуя, как во мне снова поднимается горячая волна возмущения.
— Помягче? Андрей, ты вообще слышал, что сказала твоя мама? Она не попросила нас помочь. Она объявила, что твоя сестра с двумя детьми переезжает к нам и фактически садится нам на шею. И наша вторая комната, по ее мнению, уже не наша, а чей-то законный угол. Если бы я сейчас не сказала четкое «нет», завтра Марина уже стояла бы здесь с сумками.
— Ну это же мама… Ей Марину жалко, — пробормотал Андрей. — У сестры и правда тяжелое положение.
— Мне тоже ее жалко, — ответила я уже спокойнее, но каждое слово произносила отдельно. — Но почему ее проблемы должны решаться за счет моей жизни, моих нервов и моих денег? Я полтора года работала почти без выходных, чтобы мы смогли купить эту квартиру.
Я сделала паузу, пытаясь удержать голос ровным.
— Каждый месяц я отдаю за нее половину зарплаты. И я не хочу после работы возвращаться домой и спотыкаться о чужие пакеты, слушать детские истерики и делить последнюю гривну только потому, что твоей сестре захотелось перебраться поближе к центру.
Андрей промолчал. Просто поднялся и ушел в спальню.
В ту ночь мы лежали спинами друг к другу. Между нами будто выросла плотная, липкая стена обиды, через которую невозможно было протянуть руку.
Я смотрела в темный потолок и все яснее понимала: это был лишь первый заход. Валерия Сергеевна из тех людей, кто не отказывается от своего замысла после первой неудачи.
И больше всего меня пугало даже не ее давление. Страшнее было то, что Андрей не встал рядом со мной по-настоящему. Он не защитил нашу семью, а только неуверенно бормотал что-то между двух огней.
После того скандального вечера прошел почти месяц, но напряжение в доме никуда не делось.
Андрей стал каким-то закрытым, молчаливым. Возвращался с работы, быстро ел и уходил во вторую комнату — в ту самую, из-за которой все и началось. Там он часами сидел над чертежами, будто линии на бумаге могли спрятать его от реальной жизни.
Наши разговоры почти исчезли. Остались только короткие бытовые фразы: «Возьми хлеб», «Нужно оплатить коммуналку», «Что там на объекте?». Ни тепла, ни шуток, ни привычных вечерних обсуждений — все будто выцвело.
Я чувствовала, как между нами постепенно поднимается глухая перегородка. И больнее всего было осознавать: Андрей, кажется, действительно считал виноватой именно меня. В его глазах я повела себя слишком резко, слишком жестко, слишком «не по-женски», обидев его мать.
А то, что его мать без спроса попыталась вломиться в наш уклад и повесить на нас содержание еще троих человек, в его системе координат проходило под мягким названием: «Она же хотела как лучше».
Валерия Сергеевна тем временем сменила способ давления. Она перешла к холодной войне и манипуляциям через сына. Мне она, разумеется, звонить перестала. Зато Андрея набирала каждый день. Причем почти всегда именно тогда, когда он возвращался домой.
Я видела, как после этих разговоров у него менялось лицо. Свекровь била по самому уязвимому: рассказывала, что Марина плачет ночами, что маленькая Полина просит новую игрушку, а денег нет даже на нормальные фрукты, что Матвею тяжело учиться в сельской школе.
— Она каждый раз находит повод напомнить, какие мы тут «сытые и счастливые» на фоне их беды, — однажды вечером признался Андрей, не выдержав моего внимательного взгляда. — Лен, может, мы правда могли бы хоть как-то помочь? Я ведь зарабатываю. Может, выделять Марине какую-нибудь сумму каждый месяц?
— Андрей, — я устало выдохнула и отложила документы, которые разбирала. — Какую сумму ты имеешь в виду? Две тысячи гривен? Четыре? Шесть? У нас семейный бюджет и так расписан до последней гривны.