Свекровь у меня человек тихий, в чужие разговоры без нужды не вмешивается. С того дня, как мы с Романом шестнадцать лет назад расписались, она ни разу не пыталась командовать нашей семьёй. Живёт она одна в доме за городом. Мужа похоронила четыре года назад, после этого держится на огороде, домашних хлопотах и выпечке: то ватрушки напечёт, то пирожков, то банки с закрутками переставляет. Пенсия у неё скромная, зато грядки выручают, да и Роман каждый месяц привозит деньги на продукты и всё необходимое.
Галина Павловна выслушала меня молча, а потом осторожно спросила:
— Ириночка, ты точно этого хочешь?
— Точно, Галина Павловна.
Она вздохнула, будто заранее представляла, чем всё может закончиться.
— Ну что ж. Пусть Виктория попробует. Дом мой, кухня моя. Только вы потом между собой не разругайтесь окончательно.
Я сказала, что скандала не будет, и положила телефон на стол. В этот момент заметила Полину: она стояла у входа в кухню, плечом упершись в косяк, и держала в руке стакан воды.
— Слушала? — спросила я.
— Нет, — невинно ответила дочь. — Просто пить захотела.
Но глаза у неё смеялись. Конечно, она всё слышала. И, кажется, происходящее её даже забавляло.
Спустя пару дней я сама набрала Викторию. Разговор получился коротким, минуты на три, не больше. Я спокойно сообщила, что двадцать второго марта у Галины Павловны день рождения, гостей будет восемь человек, и праздничный обед в этот раз готовит она.
На другом конце провода повисла пауза. Не обычная, когда человек подбирает слова, а плотная, тяжёлая. Было слышно только её дыхание.
— Это как — я? — наконец произнесла Виктория.
— Так и есть. Ты. Ты ведь постоянно говоришь, что я всё делаю неправильно. Вот и приготовь так, как считаешь нужным. Мы с Романом заранее купим продукты и привезём. Меню выбирай сама, никаких ограничений.
Она могла бы отказаться. Но тогда пришлось бы признать очевидное: три года подряд разбирать чужие блюда по косточкам и ни разу не предложить приготовить самой — это, мягко говоря, некрасиво.
А Виктория очень любила считать себя прямолинейной женщиной. Такой, которая не лицемерит, а честно говорит людям правду в глаза. Отказаться сейчас означало бы показать, что её «правда» была не справедливостью, а обычной привычкой придираться к человеку, у которого в жизни что-то получилось лучше.
— Хорошо, — сказала она после долгого молчания. — Сделаю. Там ничего сложного.
«Ничего сложного» — эти два слова я даже отметила ручкой на кухонном календаре. Не из злости, нет. Просто я прекрасно понимала: сложным окажется буквально всё.
Через неделю Виктория позвонила и попросила продиктовать рецепт солянки. Я рассказала ей всё честно, без подвохов: ничего не утаила, не запутала, не стала специально усложнять.
Она записывала, то и дело переспрашивала, уточняла каждую мелочь. Сколько соли класть на такую кастрюлю. Когда добавлять огурцы. Что отправлять первым, что потом. На каком этапе выключать огонь. Я отвечала спокойно, подробно, терпеливо. И всё сильнее ловила себя на мысли, что разговариваю с человеком, который у плиты по-настоящему никогда не стоял.
Впрочем, так оно и было. За все наши воскресные обеды Виктория ни разу не вызвалась помочь. Ни картошку почистить, ни лук порезать, ни тарелки достать, ни салфетки разложить. Она просто приходила, садилась за стол, ела, выдавала замечания и уходила.
Я не собиралась её подставлять. Не называла неверные пропорции, не путала граммы с ложками, не советовала ерунду. Обманывать было ни к чему. Мне нужно было только одно: чтобы она сама почувствовала, какая пропасть лежит между фразой «невкусно» и шестью часами, проведёнными на ногах возле плиты.
На следующий вечер Виктория снова позвонила. На этот раз её интересовало мясо: чем лучше замариновать свинину, при какой температуре запекать, сколько держать в духовке, когда накрывать фольгой и когда снимать. Голос у неё звучал уже иначе. Исчезли привычные наставительные нотки, с которыми она обычно рассуждала о чужих ошибках. Вопросы были короткие, деловые. И ни разу она не произнесла своё любимое: «Ну это же элементарно».
Я объяснила всё до мелочей. И не добавила: «Видишь, не так уж просто?» Не потому, что героически себя сдерживала. Просто злость во мне к тому времени уже выгорела. Ещё три недели назад я бы кипела, а теперь, слушая её приглушённый голос в трубке, ощущала только ровное спокойствие. Всё наконец двигалось туда, куда должно было прийти.
Двадцать второго марта мы приехали к Галине Павловне ближе к полудню рейсовым автобусом. Полина всю дорогу просидела в наушниках и ни о чём не спрашивала. Роман тоже молчал, смотрел в окно и время от времени прикусывал нижнюю губу.
Галина Павловна встретила нас у калитки. Поздоровалась негромко и молча кивнула в сторону дома. Уже от крыльца было понятно: на кухне что-то происходит. Из окна тянуло резким запахом. Не катастрофой, нет, но чем-то вроде перегретого масла на сковороде.
— Давно так пахнет? — спросила я, снимая обувь в прихожей.
— С утра, — ответила свекровь. — Виктория приехала к девяти. Тебе два раза звонила, но ты трубку не взяла.
Я и не собиралась брать. Ещё дома поставила телефон на беззвучный и убрала в сумку. Потому что стоило мне ответить один раз, как Виктория попросила бы подсказать одно, потом второе, потом третье. В итоге готовила бы я — только на расстоянии, по телефону, а она бы лишь выполняла команды и помешивала в кастрюле. А мне было важно, чтобы она прошла этот путь сама. От начала до конца. Именно тот путь, который я проходила каждую неделю, пока она сидела за столом и морщилась над моими блюдами.
Полина устроилась у бабушки в комнате с книжкой. Роман пошёл смотреть розетку в коридоре — Галина Павловна давно просила его починить. Проходя мимо кухни, муж всё-таки заглянул внутрь, покачал головой, но ничего не сказал. Я и без слов поняла, что у него на уме: зря ты всё это затеяла.
Я села рядом с Полиной и вдруг вспомнила один из самых первых воскресных обедов с Викторией. Это было осенью, три года назад. Тогда я испекла творожную запеканку с изюмом по маминому рецепту — тому самому, который всегда получался у меня безупречно.
Виктория отломила кусочек, медленно прожевала и опустила вилку на тарелку.