— Творог с кислинкой, — наконец произнесла она. — Ты его где покупаешь? Я бы брала на рынке, на развес.
Я тогда спокойно сказала, что именно там и беру — у одной и той же продавщицы уже семь лет. Виктория только неопределённо повела плечом:
— Значит, она тебе несвежий подсовывает.
Роман в тот момент сидел рядом и, между прочим, доедал уже вторую порцию этой самой запеканки. Полине тогда было одиннадцать, она ещё не улавливала таких взрослых подтекстов и просто смотрела то на меня, то на тётю. А я стояла у мойки и уговаривала себя: человек одинокий, пусть выговорится. Вот это моё «пусть» и растянулось потом на долгих три года.
Я поднялась и направилась к кухне. Остановилась у проёма и заглянула внутрь. Виктория склонилась над кастрюлей, сжимая в руке деревянную ложку. На лбу у неё блестели капли пота. Поверх кофты был накинут старый халат свекрови, уже испачканный томатной пастой, рукава она закатала почти до локтей.
На столешнице лежал раскрытый блокнот с моим рецептом. Почерк — крупный, неровный, на полях — восклицательные знаки, подчёркнутые места, какие-то пометки. Между страниц выглядывала сложенная пополам салфетка, на которой Виктория успела что-то дописать от руки.
— Ну как ты? — спросила я, не заходя дальше порога.
Она резко обернулась. Взгляд у неё был такой, какой бывает у человека, который только что понял: солянка на восемь человек — это совсем не то же самое, что пожарить себе одно яйцо. На щеке у неё расплылось красное пятно — то ли от жара плиты, то ли от нервов.
— Всё нормально, — коротко ответила она. — Справляюсь.
Я молча кивнула и вернулась к Полине. Помогать я не собиралась. И дело было не в желании отомстить. Просто мне хотелось, чтобы Виктория прошла через этот день сама — от начала до конца. Через спешку, растерянность, липкий пот у плиты и страх, что в последний момент всё развалится. Через то самое, что я переживала каждую неделю, пока она сидела за столом и процеживала свои замечания.
К двум часам начали собираться гости. Первой появилась соседка Галины Павловны — Тамара Юрьевна, плотная, громкая женщина лет шестидесяти пяти, из тех, кто никогда не подбирает выражений слишком долго. За ней приехал двоюродный брат Романа, Андрей, вместе с женой Мариной. Они принесли цветы и коробку зефира. В итоге за столом оказалось восемь человек, если считать Полину.
Стол Виктория накрывала сама, а я наблюдала из коридора. Она ставила тарелки быстро, дёргано, будто боялась не успеть. Один раз салатница едва не соскользнула у неё из рук. Виктория поймала её почти у самого края, прижала к животу и на несколько секунд замерла. Галина Павловна сидела в своём кресле возле окна и молча смотрела на старшую дочь, сложив руки на коленях.
— Прошу, садитесь, — сказала Виктория и первой опустилась на стул.
Я невольно вспомнила, как все эти три года она устраивалась за моим столом: откидывалась на спинку, брала ложку, пробовала блюдо и чуть морщила нос, словно ей подали что-то не то и не вовремя. Теперь же она сидела ровно, напряжённо, с зажатыми плечами. Ладони прятала под столом и ждала, когда остальные начнут есть.
На вид всё было вполне прилично. Солянка стояла в кастрюле, мясо лежало на большом блюде, салат — в глубокой миске. Хлеб нарезан, приборы разложены. Если бы я не знала, чьими руками это приготовлено, решила бы: самый обычный семейный праздничный обед.
Андрей первым взял половник и разлил солянку по тарелкам. Поднёс ложку ко рту. Я внимательно смотрела на его лицо: губы чуть сжались, брови едва заметно поднялись, после первого глотка наступила короткая пауза.
Он не скривился. Просто застыл на мгновение, медленно опустил ложку, взял ломтик хлеба, откусил. Потом снова зачерпнул из тарелки, будто проверял, не ошибся ли с первым впечатлением.
— Кажется, соли многовато, — осторожно сказал он.
Марина попробовала следом, молча кивнула и подвинула свою тарелку ближе к хлебнице. Тамара Юрьевна, которой дипломатия всегда давалась с трудом, хлебнула солянки и сразу сказала вслух:
— Вика, ты туда сколько соли всыпала? Это же есть невозможно.
Виктория побелела, но почти сразу взяла себя в руки.
— Может, немного пересолила. Мясо попробуйте, с мясом всё нормально.
Роман разрезал свинину. Снаружи кусок выглядел красиво: румяная ровная корочка, аппетитный поджаристый край. Но стоило ножу дойти до середины, как изнутри выступил мутный сок. Муж положил себе ломоть и начал жевать. Он, наверное, проглотил бы и совсем сырое мясо, только бы не задеть сестру. Но Андрей наклонился ближе, посмотрел на срез и тихо покачал головой.
— Вика, оно внутри сырое.
— Не сырое, — быстро возразила она. — Так надо, оно сочное.
— Это свинина, — негромко заметила Марина. — Свинину так не подают. Она должна быть приготовлена полностью.
Тамара Юрьевна отодвинула от себя тарелку с мясом и потянулась к салату. Положила немного, попробовала, потом внимательно посмотрела на Викторию.
— А масло где?
— Какое масло? — не поняла та.
— Подсолнечное. Ты салат вообще чем-нибудь заправляла?
Виктория поднялась из-за стола и вышла на кухню. Через минуту вернулась с бутылкой подсолнечного масла. Ничего не говоря, полила салат прямо в общей миске, при всех. Руки у неё заметно дрожали, и часть масла пролилась на скатерть. Жёлтое пятно быстро расползлось по белой ткани.
За столом стало тихо. Это была та самая тяжёлая тишина, когда всем всё ясно, но никто не понимает, какие слова теперь можно произнести. Даже Полина отложила кусочек хлеба и аккуратно сложила руки на коленях.
Я смотрела на Викторию и вдруг поняла, что не испытываю никакого торжества. Совсем ничего похожего на то чувство, которое представляла себе последние три недели. Она сидела с пылающим лицом, бессмысленно ковыряла вилкой собственный салат и ни на кого не поднимала глаз.