Прежней Виктории, той самой, что умела одним движением брови вынести приговор и процедить: «Капуста вообще ни о чём», — за столом словно не осталось. Перед нами была просто уставшая уже не молодая женщина: пять лет после развода, одна в квартире, с зарплатой примерно в шестнадцать тысяч гривен и без привычки стоять у плиты. И приходила она к нам по воскресеньям, как вдруг стало ясно, вовсе не ради того, чтобы унизить мою стряпню. Просто больше ей, видимо, было некуда идти.
Это осознание накрыло меня именно тогда. И радости в нём не оказалось. Только тяжесть.
Галина Павловна медленно поднялась из-за стола. Без лишних слов ушла на кухню, а через пару минут вернулась с чайником и блюдом ватрушек. Похоже, испекла их сама ещё с утра, пока Виктория мучилась со своей солянкой. Она поставила тарелку в центр стола и произнесла негромко, но так, что услышал каждый:
— Чай пить будем. Виктория старалась — это главное. А готовка, если кто забыл, не языком делается.
Андрей коротко откашлялся и первым потянулся за ватрушкой. Марина молча налила себе чай. Роман перевёл взгляд с матери на сестру, потом на меня. И в его глазах впервые появилось не раздражение и не обида. Скорее понимание. Запоздалое, но настоящее.
До конца обеда Виктория почти не произнесла ни слова. А я так и не сказала фразу, которую три недели крутила в голове и мысленно репетировала: «Ничего, Вика. Почти как у меня. Только я суп не пересаливаю, мясо не сушу и салат нормально заправляю».
Не сказала. Потому что при всех — при её матери, при Полине, которая сидела рядом с бабушкой и всё прекрасно понимала, — это было бы уже не справедливостью, а cruelty. Жестокостью. А я ведь не ради этого всё затевала. Мне нужно было лишь одно: чтобы золовка перестала раз за разом разбирать мою еду по косточкам. Она перестала.
Когда гости начали расходиться, Виктория почему-то задержалась и стала помогать с уборкой. Из прихожей я видела через проём, как она молча ставит тарелки в раковину, счищает остатки еды, протирает столешницу.
Двигалась она сосредоточенно, будто боялась сделать что-то не так, и ни на кого не смотрела. Галина Павловна подошла к ней, опустила ладонь ей на плечо и тихо что-то сказала. Слов я не разобрала. Виктория только кивнула и снова занялась посудой. Я отвернулась. Было неловко наблюдать за этим, как будто случайно увидела чужую слабость, которую человек не хотел никому показывать.
Домой после праздника мы возвращались автобусом. Всё тем же маршрутом — почти час через город. Полина устроилась через два ряда от нас, надела наушники и смотрела в окно. Роман молчал минут десять, потом всё-таки повернулся ко мне.
— Зря ты это всё устроила.
— Возможно, — ответила я.
— Я ей говорил: откажись, скажи, что не можешь. Но она упёрлась.
Я посмотрела за стекло. Март был серый, слякотный. Снег то ли растаял, то ли почернел и превратился в грязные кучи у бордюров. Вдоль дороги стояли голые деревья, а в лужах плавал песок.
— Рома, она три года приходила к нам и каждый раз заявляла, что я готовлю плохо. Три года. При нашей дочери. При тебе. И ты ни разу, слышишь, ни одного раза не сказал ей: «Хватит». Даже мягко не попросил остановиться.
Он промолчал. Потому что возразить было нечем. Он это понимал. И я понимала, что он понимает.
Мы ехали дальше, автобус подпрыгивал на мартовских выбоинах, а между нами стояла тишина. Не злая и не примирительная. Просто такая, после которой всё становится яснее: кто накрывает на стол, кто садится есть, кто позволяет себе критиковать и какую цену на самом деле имеет каждое такое замечание.
В апреле Виктория пришла к воскресному обеду, как и раньше, ровно к двенадцати. Я приготовила гуляш с гречкой и обычный салат — капуста, морковь, немного масла. Она села за стол, взяла ложку, зачерпнула, попробовала. Я стояла у плиты и ждала, сама не зная чего.
Виктория жевала долго. Потом проглотила, снова набрала из тарелки.
— Нормально, — сказала она, не поднимая взгляда.
Не «вкусно». Не «какая прелесть». Даже не «получилось хорошо». Одно короткое сухое слово. Но для моей золовки это было почти как бурные аплодисменты стоя.
Полина из-за стола посмотрела на меня и едва заметно улыбнулась — только уголками губ. Роман разломил кусок хлеба и ничего не сказал, но я увидела, как у него опустились плечи, будто с них наконец сползла какая-то давняя тяжесть.
Виктория доела, отнесла тарелку к мойке и сказала, что ей пора, есть дела. Натянула куртку, застегнула молнию до самого подбородка и вышла, ни разу не обернувшись. И впервые — без привычного: «В следующий раз поменьше лука» или «гречка у тебя суховатая».
Я подошла к окну и смотрела, как она пересекает двор: невысокая, в тёмной куртке, руки спрятаны в карманах, шаг быстрый, почти торопливый. Три года она приходила к нам и портила мне выходные. А оказалось, всё, что надо было сделать, — однажды вместо права на замечания дать ей в руки ложку и поставить перед плитой.
С тех пор Виктория всё равно бывает у нас. Приходит, садится, ест. Иногда молча кивает. Один раз принесла к чаю коробку конфет, поставила на стол и никак это не прокомментировала. Сама не объяснила, я не спросила.
Она больше не говорит, что суп водянистый или что соли не хватает. Правда, и слова «вкусно» от неё я тоже так и не услышала. Просто ест и молчит.
Три года я терпела ради мужа. Три года проглатывала её колкости, делала вид, что не слышу, улыбалась через силу. А нужно было сразу, в первый же раз, спокойно сказать: не нравится — приготовь сама. И нет, я не жалею, что тогда всё устроила.
Жаль только одного: Виктория так и не попросила прощения. Ни разу. Она просто замолчала, будто этих трёх лет не существовало. Будто можно годами портить человеку каждый выходной, а потом сделать вид, что ничего не произошло. Разве это нормально?