— Я выбираю это не потому, что в восторге, — продолжила я ровно. — Просто на большее у меня никогда не остаётся. Я всё время ужимаю расходы на себя. А ты, выходит, тоже.
Он моргнул, и в его взгляде не было ни злости, ни раскаяния — только растерянность, будто я внезапно заговорила на незнакомом ему наречии.
— Я всем троим сделал подарки! — произнёс Дмитро с нажимом. — Маме — то, что ей нравится. Оксане — то, что она любит. И тебе — то, чем ты обычно пользуешься.
— Галине — на восемь тысяч. Оксане — на шесть. А мне — за двести восемьдесят три гривны.
— Откуда ты… — он запнулся на полуслове.
Чек лежал в кармане его куртки. Он даже не подумал его убрать — видимо, не видел в этом ничего предосудительного.
Повисла пауза. Я ждала — сейчас, вот сейчас он что-нибудь скажет. Не обязательно «прости». Пусть хотя бы «я не подумал». Два коротких слова, где рядом стоят «я» и «виноват».
Дмитро потер ладонью шею, уставился в стену и выдохнул:
— Мария, ну ты же понимаешь… Мама у меня одна. И Оксана одна. А ты — со мной. Я каждый день рядом. Зачем тебе дорогие наборы, если я и так здесь? Разве этого мало?
После этих слов я словно перестала различать звуки. Не потому, что он умолк — просто дальше слушать было бессмысленно. Так бывает, когда внезапно выключают музыку и вдруг замечаешь, что за окном давно стучит дождь.
Он не считал себя скупым. И именно это ранило сильнее всего.
В его голове существовала стройная схема: тем, кому тяжело, полагается поддержка. Той, у кого «всё хорошо», поддержка не требуется. Раз он рядом — значит, мне достаточно. Следовательно, хватит и ромашкового крема.
Для него это была не лестница приоритетов. Это была простая формула заботы. И в этой формуле я значилась в графе «обеспечена».
— А если бы я ушла? — неожиданно для самой себя спросила я. — Тогда бы я тоже заслужила набор за восемь тысяч?
Фраза вырвалась раньше, чем я успела её осмыслить. Хотелось вернуть слова обратно, но было поздно.
Он посмотрел на меня так, будто я произнесла неудачную шутку. Молча поднялся, аккуратно задвинул табурет, отнёс кружку к раковине и направился в спальню.
Я осталась на кухне, с солонкой в форме кота в ладонях. Кот смотрел стеклянными глазами, и мне вдруг показалось, что он спрашивает: «Ну и зачем?»
Два дня Дмитро почти не разговаривал со мной. Не демонстративно — он просто не умел играть в показательные обиды. Короткие «да», «нет», «нормально» и взгляд в телефон за ужином — вот и весь диалог.
На третий вечер я решила говорить спокойно, без цифр и чеков.
— Дмитро, мне не нужны дорогие подарки, — сказала я тихо. — Мне важно не чувствовать себя последней в списке.
Он поднял глаза и, не задумываясь, бросил:
— Тебе всегда что-то не так.
Пять слов. Ничего больше.
Для него это не выглядело жадностью. В его представлении всё было логично: мама — святое, сестру жалко. А жена… жена рядом, никуда не денется. И вот это «никуда не денется» вдруг прозвучало во мне громче любых признаний.