— Поставишь им мультики, дашь планшет — и всё, будут заняты, — продолжала настаивать Ольга, будто речь шла о двух комнатных растениях, а не о живых детях. — Что там сложного? Мам, ну пожалуйста, не устраивай из этого трагедию. Не ломай нам всё лето. Я уже девочкам сказала, что мы уезжаем.
Слово «девочкам» неприятно кольнуло Татьяну Сергеевну. Значит, вот в чём дело. Не дети, не её здоровье, не усталость — подруги. Перед ними неудобно будет признаться, что поездка сорвалась. Образ успешной, свободной женщины пострадает. А на мать можно надавить, мать ведь привыкла уступать.
Полина и Илья, которым надоело сидеть смирно, заёрзали на диване. Илья нечаянно ткнул сестру локтем, Полина тут же пронзительно взвизгнула. Андрей гаркнул на детей, чтобы они успокоились, но вышло только хуже: оба начали шуметь ещё громче. Маленькая комната будто сжалась от криков, сумок, чужого раздражения и духоты.
Татьяна Сергеевна перевела взгляд на внуков. Они, конечно, не были виноваты. Обычные дети — живые, шумные, добрые, непоседливые. Просто их собственные родители слишком охотно перекладывали всё тяжёлое на чужие плечи, называя это «семейной помощью».
— Собирайтесь, — снова сказала она, и на этот раз в голосе не осталось ни малейшей мягкости. — Андрей, забирай пакеты.
— Мам, ты вообще понимаешь, что делаешь? — Ольга сорвалась на визг. — Ты нас выгоняешь? Родных внуков выставляешь за дверь?
— Не на улицу, Ольга, — спокойно ответила Татьяна Сергеевна. — А в вашу собственную трёхкомнатную квартиру.
Она подошла к входной двери и широко распахнула её.
— Мне сейчас нужно зайти в аптеку, купить лекарства в дорогу. А потом я буду собирать чемодан.
Андрей, кажется, первым понял, что спорить дальше бесполезно. Он тяжело выдохнул, потёр лоб и молча потянулся к спортивной сумке.
— Оль, пойдём, — буркнул он. — Она не передумает. Позвоним тёте Вере, может, согласится посидеть за оплату.
— За какую ещё оплату, Андрей? — Ольга резко обернулась к нему. — У нас всё рассчитано до копейки!
Она со злостью пнула пластиковый экскаватор, валявшийся посреди коридора, и игрушка с грохотом отлетела к стене. Потом дочь повернулась к матери. Лицо её перекосило от ярости.
— Знаешь что? Если ты решила так с нами поступить, если твои суставы для тебя важнее родных внуков, тогда можешь больше нам не звонить. Всё. Считай, что нас у тебя нет.
Это был её старый, проверенный способ. Угроза разорвать отношения. Раньше от таких слов у Татьяны Сергеевны холодели руки и подкашивались ноги. Ей казалось, что нет ничего страшнее, чем в старости остаться одной, без дочери, без детских голосов, без семейных праздников.
Но сейчас она смотрела на взрослую женщину, которая стояла перед ней с лицом обиженного подростка и всё ещё ждала, что мир подстроится под её желания. И вместо ужаса Татьяна Сергеевна почувствовала лишь глубокую, почти физическую усталость.
— Хорошо, Ольга, — произнесла она негромко, но очень ясно. — Пусть будет так, как ты сказала.
Ольга на секунду застыла. Очевидно, она ждала другого: испуга, слёз, мольбы, поспешных оправданий. Ждала, что мать схватит её за руку, начнёт просить не уходить, пообещает отменить путёвку и остаться с детьми. Но Татьяна Сергеевна стояла у открытой двери прямо, спокойно и твёрдо, словно наконец перестала быть человеком, которого можно сдвинуть одним криком.
Ольга рывком схватила Полину за запястье, девочка тоненько пискнула. Илью она подтолкнула к выходу плечом. Андрей, не поднимая глаз, вынес сумки на лестничную площадку.
— Больше я сюда не приду! — бросила Ольга напоследок.
Лифт она вызывать не стала. Демонстративно пошла вниз по лестнице, громко стуча каблуками, будто каждый шаг должен был стать обвинением. Дети торопливо семенили следом. Андрей замыкал это шумное шествие, пыхтя под тяжестью вещей.
Татьяна Сергеевна закрыла дверь и дважды повернула ключ.
Квартира мгновенно наполнилась такой тишиной, что в ушах зазвенело. В прихожей ещё держался сладковатый запах Ольгиных духов. На полу виднелись грязные следы от кроссовок Ильи, а на диване сиротливо лежал забытый плюшевый медвежонок Полины.
Татьяна Сергеевна прошла на кухню, опустилась на табурет и закрыла лицо ладонями. Сердце било где-то высоко, почти в горле. Пальцы дрожали. Старое, выученное за десятилетия чувство вины тут же попыталось подняться внутри.
«Как же так? Дочь всё-таки. Внуки. Может, надо было промолчать? Потерпеть? Сдать путёвку, остаться дома, пить таблетки и как-нибудь справиться. Что они теперь будут делать?»
Но почти сразу следом пришла другая мысль — спокойная, трезвая, холодная.
Справятся.
Найдут няню. Попросят мать Андрея. В крайнем случае отменят свои Карпаты и проведут отпуск с собственными детьми. Ничего катастрофического не произойдёт. Мир не развалится из-за того, что бабушка впервые выбрала себя.
А вот если бы она снова уступила, окончательно разрушилась бы уже её собственная жизнь. Она превратилась бы в удобный предмет интерьера: достают, когда нужно, пользуются без благодарности, а потом задвигают обратно в угол до следующего раза.
Татьяна Сергеевна поднялась, налила в стакан воды и выпила маленькими глотками. Потом её взгляд остановился на папке с документами, лежавшей на столе. Путёвка. Билеты. Справки.
Она неожиданно улыбнулась. Сначала едва заметно, одними уголками губ. Потом улыбка стала шире.
Она представила, как будет неспешно гулять по санаторному парку в Ужгороде, дышать чистым утренним воздухом, пить минеральную воду из тонкого стаканчика, сидеть на лавочке без спешки и без чужих требований. Никаких огромных кастрюль борща на всю компанию. Никаких игрушек под ногами в каждой комнате. Никаких ночей у детской кровати с градусником, пока родители отдыхают на корпоративе или у друзей.
Только тишина. Лечение. Сон. Прогулки. И время, которое наконец будет принадлежать ей самой.
Впервые за много лет.
Дни, оставшиеся до отъезда, прошли быстро и почти незаметно. Ольга не звонила. Татьяна Сергеевна тоже не стала напоминать о себе. Она аккуратно собрала небольшой удобный чемодан на колёсиках.