Егор сидел на стуле между мной и дедом, подцеплял картошку пальцами, хотя вилка лежала прямо перед ним. Я тихонько напоминала ему о приборах, он кивал, но через минуту снова забывал.
Виктор Сергеевич неторопливо положил себе кусок курицы, мазнул взглядом по моей стороне стола и заговорил. Не со мной. С женщиной напротив — мамой Егорова приятеля.
— Знаете, Дмитрий у меня всего сам добился. С самого начала шёл. Я, конечно, помогал: квартиру предоставил, на работу к себе взял. Но поднялся он сам, сам. Теперь у меня заместителем директора работает.
Дмитрий в это время ковырял вилкой салат, будто внезапно обнаружил в тарелке что-то очень важное. Заместитель директора в отцовской фирме. Должность, которую ему вручили, а не та, за которую он бился.
— А Марина наша, — Виктор Сергеевич повернул голову ко мне, будто только что вспомнил, что я тоже сижу за столом. — Марина у нас тихая. Экономист. Ну, по крайней мере, была. Сейчас, честно говоря, даже не знаю, чем занимается. Что-то там делает.
Он рассмеялся. Женщина напротив попыталась улыбнуться в ответ, но улыбка вышла неловкой, вымученной.
Я взяла стакан с водой, отпила немного и аккуратно поставила его обратно.
— Я работаю в финансовом консалтинге, — произнесла я ровно, без вызова и оправданий.
— Да-да, конечно, — отмахнулся Виктор Сергеевич. — Бумаги туда-сюда перекладываешь. Только денег там… Дмитрий за месяц приносит больше, чем ты, наверное, за полгода.
Дмитрий наконец поднял глаза. Сначала посмотрел на отца, потом на меня. И снова ничего не сказал.
За шесть лет нашего брака и семь лет после развода он ни разу не остановил отца. Ни одного раза. Совсем.
Я это не специально считала. Просто запомнилось. Как те двадцать три случая.
— Виктор Сергеевич, — сказала я негромко. — У Егора сегодня день рождения. Может, не будем?
— А что не так? — он развёл руками с притворным удивлением. — Я же правду говорю. Ты обиделась? Зря. Я ведь без злобы. Ты мне почти родная. Ну, бывшая родная.
Он опять засмеялся, уже громче. Перстень звякнул о край стакана.
Горячее унесли, на стол поставили торт. Егор задул свечи только с третьей попытки: так старательно надувал щёки, что весь покраснел. Все захлопали, а я снимала его на телефон.
И в этот момент Виктор Сергеевич поднялся с бокалом в руке.
— Хочу сказать тост. За внука. Егорка — копия Дмитрия. Глаза те же, характер тот же. Наша порода, Воронцовская.
Он задержал взгляд на мне.
— А тебе, Марина, спасибо. Родила — молодец. Но ты ведь сама понимаешь: всё, что у Егора есть, это от нас. Квартира, где вы жили, — наша. Образование Дмитрия — на мои деньги. Возможности — тоже наши. А ты… ну что ты. Хорошая девочка. Старалась.
Мама Егорова друга сразу отвела глаза. Сестра Дмитрия тихо, почти шёпотом, сказала:
— Пап, хватит.
Дмитрий молчал.
А я сидела и мысленно складывала цифры. Моя зарплата за шесть лет брака — два миллиона четыреста тысяч. Еда, вещи для Егора, коммунальные платежи, мои расходы — всё оттуда. Квартира, да, была его. Но жизнь внутри этой квартиры держалась на мне. Стирка, готовка, уборка, врачи, садик, потом школа. Семь лет после развода — одна. Почти без поддержки. Алименты — то приходили, то пропадали.
Я ничего не сказала. Как всегда. Тринадцать лет подряд.
Торт доели. Дети, набравшись сахара и восторга, умчались в игровую зону. За столом остались только взрослые. Мама Егорова друга уже собиралась уходить и почему-то извинялась, словно это она была виновата в чужой бестактности. Сестра Дмитрия вышла покурить. Сам Дмитрий уткнулся в телефон.
Виктор Сергеевич пил чай. Громко, прихлёбывая с блюдца. Эту привычку я помнила ещё с самого первого ужина в их семье.
— Марина, — сказал он, отставляя блюдце. — Ты только не дуйся. Я к тебе нормально отношусь. Всегда нормально относился. Просто правда есть правда.
Он повернулся к женщине, которая уже натягивала куртку.
— Вот вы, как женщина, должны понимать, — обратился он к ней. — Без мужчины, без надёжной спины — куда? Наша Марина без моего сына до сих пор сидела бы в своей бюджетной конторе и полы мыла. Я ведь не со зла. Это факт.
Факт.
Он произнёс это слово так, будто поставил печать на документе. Решение принято. Подписано. Обсуждению не подлежит.
Мама Егорова друга пробормотала что-то вежливое и поспешно ушла. Сестра Дмитрия вернулась как раз на последних словах, нахмурилась и покачала головой.
Дмитрий продолжал сидеть неподвижно. Молчал. Смотрел куда-то в стол.
Я вдруг почувствовала, как свело пальцы. Не от ярости. От другого ощущения — от пустой, звенящей тишины, которая внезапно поднялась внутри. Тринадцать лет этой тишины. Двадцать три раза. Четыре дня рождения Егора, на которых Виктор Сергеевич говорил почти одно и то же. И каждый раз Дмитрий молчал.
Я поднялась из-за стола. Спокойно, без резких движений. Прошла в прихожую, открыла свою чёрную сумку с жёсткими стенками и достала оттуда папку. Потом вернулась.
Положила папку на стол прямо перед Виктором Сергеевичем и раскрыла её.
— Виктор Сергеевич, — сказала я. Голос у меня был ровный. Руки тоже не дрожали. — Вы тринадцать лет повторяете, что без вашего сына я до сих пор мыла бы полы.