На кухне стоял тяжелый запах пережженного кофе, смешанный с какой-то горькой, давящей духотой. Марина сидела на табуретке, сжав ладонями кружку так крепко, будто тепло керамики могло унять мелкую дрожь в пальцах.
За окном старого дома, где они прожили уже пятнадцать лет, шуршали тополя. Белый пух, похожий на июльский снег, тянуло сквозь приоткрытую форточку, и он тихо оседал на подоконнике.
Виктор стоял у плиты, повернувшись к ней спиной. Его широкие плечи и крепкая фигура сейчас казались Марине не человеком, а глухой стеной, в которую бесполезно стучать. Он нарочно долго споласкивал свою чашку, хотя мыть там было почти нечего. Движения у него были резкие, жесткие, будто каждое касание отдавалось металлом: ложка неприятно звякала о раковину, этот звук резал слух и только сильнее натягивал тишину между ними.
— Я уже все сказал, Марина, — произнес Виктор низко, глухо, словно голос шел из пустой бочки. — Решать тебе. Либо ты не появляешься на этой свадьбе, либо… — он на мгновение умолк, будто сам взвешивал слово, которое собирался произнести, — либо завтра с утра я иду подавать на развод.
Марина подняла на него глаза. Ей было пятьдесят два, но в эту секунду она ощутила себя беспомощной старухой, у которой нет ни сил, ни дороги назад. Этот тон она знала слишком хорошо. Виктор не пугал ее пустыми угрозами. Он был заводским инженером, человеком прямым и упрямым: чертеж либо правильный, либо ошибочный, третьего для него не существовало. И семью он, похоже, воспринимал так же — как схему, где линии обязаны идти ровно, а каждый угол должен быть выверен.
— Виктор, но это же мой сын, — тихо сказала Марина, и голос у нее сорвался, стал хриплым. — Это Даниил. Ты ведь растил его с пяти лет. Ты учил его гвозди забивать, молоток в руках держать. Как ты можешь так…
— Я его растил? — Виктор резко развернулся. Его обветренное красноватое лицо перекосилось от боли, перемешанной со злостью. — Да, Марина, я его растил! А что сделал он? Взял и плюнул мне в душу. Сначала связался с этой… — он запнулся, с трудом подбирая приличное слово, — с этой девицей, которая вообще ни в какие рамки не лезет. А потом еще решил, что меня можно не звать? Меня?!
— Он приглашает нас обоих, — возразила Марина, чувствуя, как сердце забилось где-то высоко, почти в горле. — Приглашение на двоих. Мы же семья.
— Семья? — Виктор криво, горько усмехнулся и вытер руки кухонным полотенцем. — Тогда объясни мне, почему он позвал своего папашу-алкоголика? А? Почему ему вдруг понадобилось, чтобы этот… биологический отец… сидел на свадьбе? Чтобы находился рядом с тобой за одним столом? А я ему кто после этого? Человек со стороны?
Марина зажмурилась. Это была та самая рана, к которой они уже полгода старались не прикасаться, с того дня, когда Даниил сообщил о помолвке.
Ее сын, выросший в доме Виктора, много лет носивший его фамилию, пока не стал совершеннолетним, неожиданно решил наладить отношения с родным отцом. С тем самым человеком, который оставил их, когда Даниилу было всего три года. С тем, кто пил, пропадал неизвестно где, жил в свое удовольствие, а теперь, постаревший, одинокий и никому не нужный, вдруг вспомнил о сыне.
Даниил, по-детски веря, что прошлое можно склеить, как разбитую вазу, захотел видеть на свадьбе обоих мужчин: отчима, который его вырастил, и отца по крови. Но главное место, по старой традиции, он собирался отдать именно родному отцу. Для Виктора это оказалось не просто обидой — настоящим ударом, почти крушением всего, во что он верил.
— Даниил не хотел тебя задеть, — начала Марина привычную фразу, которую за последние месяцы повторяла уже не раз, но Виктор не дал ей договорить.
— Довольно! — оборвал он. — Не надо делать из меня дурака. Он сделал выбор. И выбрал постороннего мужика. А ты… — Виктор шагнул ближе и навис над столом, — ты сейчас должна выбрать меня. Если ты пойдешь туда, где будет этот… этот Олег… значит, ты становишься против меня.
Слово «против» прозвучало почти как приговор. Марина почувствовала, как по спине прошел ледяной холод.
Она знала Виктора пятнадцать лет. Он мог быть жестким, порой властным, иногда даже невыносимым, но несправедливым его назвать было трудно. Именно он когда-то вытащил ее из бедности, дал ей дом, стал Даниилу тем отцом, которого рядом не было. И теперь, глядя в его покрасневшие, налитые обидой глаза, Марина видела перед собой глубоко раненого человека, который от боли готов разнести все вокруг.
Но одновременно она ясно понимала, насколько страшного выбора он от нее требует. По сути, ей предлагали отказаться от собственного сына.
— Виктор, это безумие, — произнесла она, стараясь удержать голос ровным. — Мы можем пойти вместе. Поздравим Даниила, посидим немного и вернемся домой. Со временем все уляжется.
— Ничего не уляжется, — резко сказал Виктор. — Ты меня поняла? Если ты переступишь порог того ресторана, зная, что меня там нет, значит, тебя больше нет и в моей жизни. Все. Разговор окончен.
Он вышел из кухни и так сильно хлопнул дверью, что с полки сорвалась маленькая баночка с корицей. Крышка отлетела, и золотисто-коричневый порошок рассыпался по полу тонкой дорожкой.
Марина осталась сидеть на месте, будто у нее отнялись ноги. Виктор ушел в гараж, а она поднялась только спустя несколько минут. Потом перемыла посуду, протерла все поверхности, перебрала белье, сложила полотенца — делала что угодно, лишь бы руки были заняты и не приходилось думать.
Но мысли все равно возвращались к одному и тому же вопросу: как ей теперь поступить?
К вечеру Виктор вернулся. От него пахло бензином, железом и сваркой. На удивление, он выглядел уже спокойным, почти холодным. Не сказав ни слова, он прошел в спальню, открыл шифоньер и достал оттуда свой старый дипломат.