— И всё, кабина встала между седьмым и восьмым, — продолжал Андрей, разуваясь на ходу. — Я двери разжал, а оттуда сперва еловые лапы полезли, потом пакет с мандаринами вывалился, и только потом — сама хозяйка. Смеётся: «Спасибо, сынок, а то я уже решила, что здесь Новый год и встречу».
Дарья молча поставила перед ним тарелку с гречкой и котлетами, затем опустилась на стул напротив.
— Твоя мама сегодня оформила праздничный заказ продуктов, — сказала она ровно. — На девять тысяч двести гривен. С нашей карты.
— Ну заказала и заказала, — Андрей потянулся за вилкой. — Праздник на носу, чего ты считаешь каждую копейку?
— Потому и считаю, что, кроме меня, этого никто не делает. Утром на карте было двадцать четыре тысячи четыреста, сейчас осталось пятнадцать двести. Коммуналка заберёт ещё примерно три тысячи шестьсот. А жить нам до двадцатого января.
— Перебьёмся как-нибудь.
— «Как-нибудь» — это когда я сижу с калькулятором и раскладываю, на что хватит. А ты в это время будешь на сменах.
— Даш, ну чего ты опять завелась? Мама один раз в году нормальный стол собирает.
— А я один раз в году хожу на корпоратив. Только в этот раз не пойду, потому что пожалела тысячу шестьсот восемьдесят гривен. Марина меня полчаса уламывала, а я ей объясняла, что январь длинный. И буквально через пять минут приходит списание: твоя мама купила икру и сёмгу. Получается, я сэкономила на своём вечере как раз для банки кеты твоей сватье.
— Так иди на этот корпоратив, кто тебе запрещает?
— Он завтра. А деньги уже лежат в холодильнике у Лидии Павловны.
Андрей перестал жевать и положил вилку на край тарелки.
— Я же в этом году к ней не попадаю. Мы всегда у мамы Новый год встречали, а теперь не выйдет. Ей обидно, понимаешь? Я сам сказал: мам, накрой стол как положено. Пусть хоть праздник у неё будет по-человечески.
— Андрей, ты не идёшь к ней не потому, что не хочешь. Ты набрал все праздничные дежурства: тридцать первого, второго и четвёртого. Ты сам мне считал, что сверху за них выйдет около десяти тысяч гривен.
— Ну и?
— А то, что ты эти деньги ещё даже не заработал, а их уже успели потратить. В новогоднюю ночь ты будешь вытаскивать людей из лифтов, а родители Егора в это время станут закусывать твою смену виноградом за столом у твоей мамы.
— Родители Егора тут при чём?
— При том, что они тоже придут к ней на Новый год. Впервые. Твоя мама хочет показать сватье, что у вас всё не хуже, чем у людей. Она мне сама это сказала.
Андрей помолчал, глядя в тарелку.
— Ну хочет мать не ударить в грязь лицом перед сватьей. Это можно понять.
— Конечно, можно. Только оплачиваем всё мы, а сидеть за тем столом будут они.
— А своей маме в Умань ты сколько отправляешь?
— Тысячу двести гривен. Пятого числа каждого месяца. Я сама перевожу, и мама прекрасно знает: сверх этого ничего не будет. Если совсем прижмёт — позвонит и скажет. Но она ни разу не набирала меня, чтобы похвастаться, что взяла себе мраморную говядину.
— Это другое.
— Разумеется. Моя мама понимает, сколько у нас денег. А твоя, похоже, решила, что на этой карте бесконечный запас.
— И что ты хочешь? Чтобы я позвонил и сказал: мама, отнеси икру обратно?
— Икру обратно никто не примет, уж я-то как товаровед знаю. У меня на складе этих банок кеты сорок штук лежит, и пристроить их некуда. Пусть едят, ради бога. Я не про сегодняшний заказ. Я про то, что будет дальше. Эта карта должна была быть для лекарств — ты сам так говорил, когда её оформлял.
— Я ей сказал: пользуйся, не стесняйся.
— Вот она и не стесняется. Андрей, я целый год молчала. Аптека, хлеб, молоко, рынок — я хоть раз тебе слово поперёк сказала?
— Нет, такого не было.
— Потому что это нормально. Человек пожилой, пенсия небольшая. Но праздничный стол, чтобы сватья ахнула, — это уже не лекарства.
— Я с матерью ссориться не собираюсь. И отчётов от неё требовать тоже не буду. Она моя мама, Даш.
— Тебя никто не просит ругаться. Я просто поставлю лимит на её карту. На таблетки хватит, на мраморную говядину — нет.
— Делай как знаешь. Только меня в это не втягивай. Мне потом ей в глаза смотреть.
Он поднялся, забрал тарелку и ушёл в комнату, где уже бормотал телевизор. Минут через пять Дарья услышала, как Андрей набирает мать.
— Мам, привет. Всё привезли? Ну и отлично. Да, слышу тебя. В рукаве? Мам, я в этом вообще ничего не понимаю, у нас ты главный специалист по говядине.
Потом он почти не говорил, только изредка вставлял короткое «угу».
— Мам, ты это… не разгоняйся там сильно, ладно? Да нет, я просто так. Нет, Дарья ничего такого не говорила. Ну сказала, что сумма большая вышла. Да перестань, не обижайся. Всё, всё. Накрывай, как считаешь нужным.
Дарью задели даже не деньги. Январь они уже бывало растягивали и при меньших остатках. Больнее было другое: виноватой в этой истории опять выходила она, а Андрей оставался замечательным сыном, который матери ни в чём не отказывает.
В воскресенье утром, ещё до открытия торгового зала, позвонила Валерия.
— Даш, ты зачем маму до слёз довела? Она мне вчера весь вечер названивала. Говорит, ты ей настоящий допрос устроила, будто ревизор, по каждой банке прошлась.
— Валерия, я сказала только один раз, что девять тысяч двести гривен — это слишком много. И сказала спокойно.
— А она расстроилась. Она к этому столу с ноября готовится. Списки писала, потом вычёркивала, потом заново составляла. Моего Кирилла три раза гоняла, чтобы он ей в телефоне всё нашёл.
— Так это Кирилл установил ей приложение?
— Ну да. Чтобы она сумки на себе не таскала. И карту туда тоже добавил.