что моя однокомнатная квартира в их домашней бухгалтерии уже давно значилась отдельной строкой. Не из жадности, нет. Просто её заранее внесли в расчёт — как урожай, который ещё стоит в поле, но мысленно уже сложен в закрома. И стоило в этой стройной схеме появиться чужому, с их точки зрения, Константину, как вся математика сразу пошла трещинами.
Я сидела напротив и смотрела на них. Двое взрослых людей — мои дети. Я их родила, подняла, выучила, ночами не спала, гладила бесконечные пелёнки, держала за руку при каждой температуре и каждой ветрянке. Пятнадцать лет я не донимала их ни текущим краном, ни скачущим давлением, ни своей пустой квартирной тишиной. У них же заботы, семьи, работа, кредиты. А теперь они с полной серьёзностью объясняли мне, женщине шестидесяти двух лет, что любовь мне уже будто бы не положена. Что мой возраст — это палки для ходьбы, кружки по интересам и удобство для родных.
Я молча поднялась, прошла в комнату и вернулась с папкой. Достала документы, положила перед ними на стол и аккуратно провела ладонью по верхнему листу.
— Смотрите.
Сверху лежала распечатка из электронного сервиса: заявление в ЗАГС мы с Константином подали ещё неделю назад, всё официально и спокойно. Роспись назначена на пятое декабря, на одиннадцать утра.
Под ней был брачный договор, удостоверенный нотариусом. В нём чёрным по белому значилось: моя квартира и дача остаются исключительно моими, жильё Константина — только его. В той же папке лежали два завещания, оформленные у того же нотариуса в тот же день. Моё — на детей. Его — на дочь во Львове. Регистрироваться друг у друга мы не собирались, у каждого имелась своя крыша над головой. Да и имущество, нажитое до брака, законом не делится — это подтвердит любой нормальный юрист, а не советы из интернета.
За столом стало так тихо, что я услышала, как на плите потрескивает остывающий чайник.
— Вы опоздали ровно на семь дней, — сказала я без раздражения, почти буднично. — Разбирать мою жизнь надо было раньше. Лет пять назад, когда по вечерам я разговаривала с холодильником, потому что больше было не с кем. Когда в новогоднюю ночь я домывала посуду к десяти и в половине одиннадцатого уже ложилась спать. Вот тогда меня действительно можно было осудить — за то, что я позволила себе так существовать. А теперь поздно. Теперь у меня всё хорошо.
Наталья открыла рот.