Я провела пальцем по строкам, сделала короткий вдох и заговорила так спокойно, будто читала не свою жизнь, а чужую бухгалтерскую выписку:
— «Зима. Купила Дмитрию тёплые ботинки на морозы. Себе решила ничего не брать — мои старые ещё как-нибудь дотянут до следующего сезона…»
В комнате никто не шелохнулся.
Я перевернула несколько листов. Потом ещё несколько. И стала читать дальше — запись за записью.
То, что когда-то писала только для себя.
Все расходы.
Все суммы, которые давала сыну взаймы и обратно уже не ждала.
Каждую покупку, каждую помощь, каждый случай, когда отказывала себе в нужном, потому что у Дмитрия снова возникали «срочные обстоятельства».
Я прочла и про квартиру.
Про то, как она появилась. На чьи деньги. Какими усилиями. Какой ценой.
Когда последняя строка была озвучена, я закрыла тетрадь и аккуратно положила её на стол.
Потом обвела взглядом всех, кто ещё недавно смеялся, ел, поднимал бокалы и чувствовал себя здесь хозяином.
— Теперь, — произнесла я негромко, — вам понятно, в чьём жилье вы сегодня собрались праздновать новоселье.
По гостиной прошёл беспокойный шорох. Кто-то отвёл глаза. Кто-то растерянно посмотрел на соседа. Люди явно не знали, как теперь себя вести и что вообще происходит.
Я не повысила голос. Мне уже не нужно было кричать.
— Но это не всё. Есть ещё одна деталь, о которой здесь, видимо, предпочли забыть. Дарственная действительно оформлена на Дмитрия. Однако в ней отдельным пунктом прописано моё пожизненное право проживания в этой квартире. Этот пункт никто не отменял. Он действует до сих пор.
После этих слов я повернулась к Алине.
Она стояла почти белая, пальцы сцеплены так крепко, что костяшки стали светлыми.
— Если тебе здесь тесно, неудобно или неприятно, — сказала я, — тебя никто не удерживает.
Я сделала паузу и добавила уже совсем другим тоном — жёстким, сухим:
— И ещё. По поводу твоего «ремонта». Мы уже выяснили, что никакого ремонта не было. Всё проверено. Пока этим занимался журналист. Если потребуется, этим займутся и соответствующие службы. Думаю, ты достаточно умна, чтобы понять, о чём я.
Алина побледнела ещё сильнее.
По её лицу было видно: объяснять подробнее не требовалось. Она прекрасно уловила смысл каждого слова.
Ольга, стоявшая неподалёку, спокойно посмотрела на гостей, а потом молча указала рукой на дверь.
Спорить не решился никто.
Люди начали подниматься из-за стола один за другим. Неловко отодвигали стулья, собирали сумки, прятали глаза. Кто-то пробормотал невнятное про «нам пора», кто-то вообще ушёл молча.
Через несколько минут в квартире стало пусто.
Я прошла в свою комнату почти бесшумно, опустилась на кровать, легла и закрыла глаза. Сил не осталось даже на слёзы.
В ту же ночь Дмитрий с Алиной собрали вещи и уехали к её матери.
После этого сын мне больше не звонил.
И я тоже не стала набирать его номер.
Ольга потом не раз возвращалась к этому разговору.
— Марина, тебе всё-таки надо поговорить с Дмитрием, — убеждала она. — Если Алина солгала про квартиру, то кто знает, в чём ещё она его обманула? Может, она так ловко всё провернула, что он и сам ничего не понял? Вдруг он правда не видел всей картины?
Я обычно только качала головой.
— Он взрослый мужчина. Сам выбрал, кому верить. Пусть теперь сам разбирается со своей жизнью и своими решениями.
Но время шло, а тревога внутри не утихала.
Чем дольше я молчала, тем чаще вспоминала слова сестры.
А что, если Дмитрий и правда оказался лишь пешкой в чужой игре?
Что, если он действительно не замечал того, что происходило у него перед глазами?
И теперь я всё чаще ловлю себя на одной мысли…
Может быть, мне всё же стоит поговорить с сыном.
Не для того, чтобы снова ругаться.
Не чтобы оправдываться или требовать извинений.
А просто затем, чтобы попытаться открыть ему глаза на женщину, которой он поверил так слепо и безоговорочно.