Сообщение от Оксаны пришло неожиданно — ровно за четырнадцать дней до церемонии. «Мама, не приезжай. Ты меня опозоришь перед гостями Тараса». Я перечитала эти строки несколько раз подряд, будто надеялась, что смысл изменится. Потом аккуратно положила телефон на стол, прошла на кухню, налила себе стакан воды и только после этого позволила слезам выйти наружу. Утром же я набрала Игоря — её отца, с которым Оксана не общалась уже пятнадцать лет.
День выдался промозглым, сентябрьским. Мелкий дождь настойчиво стучал по металлическому отливу за окном. Я сидела на маленьком кухонном табурете, сжимая в ладони старый кнопочный телефон, и следила за тем, как по стеклу медленно сползают капли. В голове звенело одно-единственное слово: «опозоришь». Моя собственная дочь стыдится меня. Считает, что я — пятно на её безупречной картинке. Я, которая рожала её в муках, качала по ночам, когда резались зубы, экономила каждую гривну, чтобы купить ей красивое платье на выпускной. Я — позор?
Гудки у Игоря тянулись бесконечно. Я уже почти нажала «сброс», когда услышала в трубке сипловатый голос:
— Галина? Это ты?
— Да, Игорь. Нужно поговорить.
Он замолчал. Мы не общались больше десяти лет, а виделись ещё раньше — на похоронах дальней родственницы. Тогда мы даже не поздоровались: стояли по разные стороны гроба, словно чужие люди. От общих знакомых я знала лишь, что он бросил пить, устроился работать на автобазу и живёт один в небольшой квартире на окраине. И всё. И вот теперь я звонила ему, не представляя, с чего начать.
— Оксана выходит замуж, — наконец произнесла я. — За обеспеченного мужчину, Тараса. Свадьба через две недели.
— Я в курсе, — тихо ответил он. — Лариса рассказывала.
Лариса, его двоюродная сестра, оставалась единственной ниточкой между нами. Иногда она заходила ко мне в библиотеку, приносила домашнюю выпечку и ненавязчиво делилась новостями об Игоре. Я глубоко вздохнула.
— Оксана написала, чтобы я не приезжала. Сказала, что выставлю её в дурном свете. Что я слишком простая, что у меня нет подходящего наряда и манер для их круга.
В трубке повисла тишина. Слышалось только его тяжёлое дыхание.
— И чего ты ждёшь от меня? — спросил он спустя паузу.
— Поедем вместе. Как родители.
Он снова замолчал.
— Зачем?
— Потому что она словно вычеркнула нас обоих. Меня — за то, что я «не та». Тебя — за то, что когда-то ушёл. Но мы всё равно её отец и мать. И имеем право видеть, как она выходит замуж. Даже если ей это не по душе.
Игорь долго ничего не говорил, лишь дышал в трубку. Потом коротко произнёс:
— Я поеду.
В тот момент я поняла: дороги назад уже нет.
До торжества оставалось тринадцать дней. Каждый из них проходил будто в тумане. В библиотеке я действовала машинально: расставляла книги по алфавиту, оформляла читательские билеты, списывала потрёпанные издания, улыбалась посетителям. Двадцать лет я проработала в районной библиотеке — и именно этой работы стыдилась Оксана. В старших классах она говорила: «Мама, ну что ты как серая мышка?» Я не спорила. Мне нравился запах старых страниц, приглушённая тишина читального зала, шелест переворачиваемых листов. Мне нравилось чувствовать себя нужной. Пусть даже собственной дочери это казалось чем-то постыдным.
По вечерам я раскладывала на кровати свои немногочисленные наряды. Сиреневое платье, купленное три года назад к юбилею коллеги, — простое, с аккуратным кружевным воротничком. Чёрные удобные туфли с округлым носком. Старое пальто, вычищенное до блеска. Я смотрела на отражение в зеркале и видела женщину за пятьдесят — чуть полноватую, с окрашенными в рыжеватый оттенок волосами и руками, огрубевшими от работы. Ни блеска, ни изящества, ни богатства. Именно такую меня и стыдилась Оксана.
Но внутри разгоралось не чувство унижения — упрямство. Тихое, твёрдое. И в тот момент я окончательно решила, что всё равно поеду на свадьбу своей дочери.