В конце концов, что бы ни думала Оксана, я оставалась её матерью. А значит, имела полное право присутствовать в день её свадьбы.
Накануне поездки я впервые за последние месяцы зашла в парикмахерскую. Полгода откладывала — то денег жалко, то времени. Попросила аккуратно уложить волосы и освежить цвет у корней. Девчонка-мастер, совсем юная, с яркими розовыми прядями у висков, болтала без умолку и вдруг спросила:
— У вас какое-то торжество?
— У дочери свадьба, — ответила я.
Она тепло улыбнулась, искренне, без всякой насмешки, и у меня защемило внутри. Когда-то и Оксана смотрела на меня так же — с доверием и радостью, не стесняясь ни меня, ни моего простого платья, ни натруженных рук.
Игорь позвонил за три дня до назначенной даты. Сообщил, что договорился взять машину на автобазе и будет у моего подъезда ровно в восемь утра. Его голос звучал непривычно собранно, без прежней вялости. Я хорошо помнила, каким он был раньше — возвращался с работы, тяжело опускался на диван, пропахший спиртным, включал телевизор и молчал. Я делала вид, что читаю, а сама чувствовала, как внутри всё стягивается тугим узлом. Оксана тогда была маленькой и не понимала, отчего папа то смеётся и играет с ней, то вдруг становится раздражительным и чужим. Она просто карабкалась к нему на колени, а я наблюдала и боялась, что однажды что-то пойдёт не так.
Когда утром он подъехал, я даже растерялась — не сразу узнала. Постарел, конечно: седина полностью вытеснила прежний цвет, лицо избороздили морщины. Но взгляд оставался ясным, голубым — таким же, как у Оксаны. На подбородке белел старый шрам со стройки. Костюм на нём был неброский и явно не новый, зато тщательно выглаженный. Чувствовалось, что готовился. От него пахло дешёвым одеколоном, и этот знакомый аромат неожиданно больно кольнул память.
— Ты… хорошо выглядишь, — сказала я неловко.
— И ты, Галина, — ответил он спокойно.
Мы устроились в старом «Фольксвагене». В салоне смешались запахи бензина и мятной жвачки. Почти полчаса ехали молча. За окном тянулись поля, серое октябрьское небо нависало низко, редкие деревушки мелькали и исчезали. Я спрашивала себя: зачем всё это? Ради чего я еду туда, где нас не ждут? Чтобы доказать что-то дочери? Чтобы наказать её холодностью? Или потому что больше не хочу быть тихой и удобной, не желаю прятаться за книжными стеллажами своей библиотеки и делать вид, будто меня не задевает её стыд?
— Галина, — произнёс он наконец, не сводя глаз с дороги, — мне нужно рассказать тебе кое-что. О той ночи.
По спине пробежал холодок.
— О какой?
— О той, когда я ушёл.
Я отвернулась к окну. Та ночь всегда вспоминалась как плохо зажившая рана, к которой нельзя прикасаться. Мы прожили вместе десять лет. Сначала всё было по-настоящему хорошо: Оксана росла, мы строили планы, своими руками делали ремонт в квартире. Я до сих пор помню запах свежей краски и как мы, перепачканные, смеялись, ужиная прямо на полу. А потом Игорь начал пить.
Сначала по праздникам, затем по выходным, а вскоре — почти ежедневно. Он не поднимал на меня руку, не устраивал скандалов, но постепенно превращался в чужого человека — мутного, отсутствующего. Я умоляла его остановиться, плакала, ставила ультиматумы. Он клялся, держался какое-то время, а потом всё повторялось. И однажды, когда девятилетняя Оксана спросила, почему от папы пахнет «как из бутылки», я сказала: либо он лечится, либо уходит.
Он выбрал уход.
Дочь плакала, всё допытывалась, где папа. Я отвечала коротко: «Уехал». И точка.
— Я понимаю, почему ты тогда меня выставила, — тихо произнёс Игорь. — Ты поступила правильно. Я действительно был потерянным. Но ты не знаешь, что случилось потом.
Я не перебивала. По обочинам стояли голые берёзы, в низинах клубился туман.
— Спустя два года после нашего расставания я попал в аварию. Конечно, был пьян. Отделался шрамом и сломанной ключицей. Врач тогда сказал: ещё немного — и меня бы не стало. Это меня и встряхнуло. Я сам пришёл к наркологу, лёг в клинику. Два года я провёл в реабилитации.