— Эта квартира принадлежит мне.
— Ты хотела сказать — нам, — тут же поправил Игорь.
— Нет, Игорь. Именно мне. Её оставила мне тётя Алла. Ремонт здесь делался на мои сбережения и на деньги моих родителей. Поэтому ключи от этой двери должны быть только у нас с тобой. И больше ни у кого.
Игорь медленно скрестил руки на груди. Марина уже знала этот жест: сейчас он начнёт не слушать, а защищаться.
— Слушай, ты иногда всё доводишь до абсурда, — произнёс он с раздражённым смешком. — Что в этом ужасного? Мама же не посторонняя. В нормальной семье люди друг другу помогают, всё делят, не выставляют какие-то стены и не устраивают допросы из-за ерунды. Может, ей ещё письменное разрешение у тебя брать, прежде чем зайти?
— Да, — спокойно сказала Марина. — Именно так.
— Марин, ну не начинай.
— Верни у своей матери ключи.
— Я отдал маме ключи от твоей квартиры, — Игорь сказал это почти с вызовом, будто речь шла о правильном и благородном поступке. — И забирать их не собираюсь. Потому что семья — это когда всё общее.
«Когда всё общее», — мысленно повторила Марина. Неторопливо, словно пробуя каждое слово на вкус.
И внутри у неё что-то неприятно сжалось.
Ольга Андреевна, её свекровь, в сущности, не была злой женщиной. Просто она свято верила, что её сын — человек особенный, а весь окружающий мир обязан подстраиваться так, чтобы Игорю было удобно. Она и правда не понимала, почему нельзя «забежать на минутку» и «немного помочь». Она меняла местами баночки со специями, потому что, по её мнению, их следовало ставить по высоте. Перекладывала плед на диване иначе, потому что «так аккуратнее». Она была уверена: делает добро.
Марина это видела. Она вообще привыкла разбираться в чужих мотивах — работа научила. За шесть лет в школе она привыкла замечать за каждым детским поступком не каприз, а потребность: в тепле, внимании, уверенности, что тебя не бросят. Ольга Андреевна приходила в чужой дом с чужим ключом, потому что чувствовала, как сын отдаляется, и пыталась удержаться рядом хоть таким неловким способом, не замечая, что перешагивает через чужие границы.
Марина могла это объяснить.
Но смириться — нет.
— Мама ведь правда хочет как лучше, — повторял Игорь всякий раз, когда разговор снова возвращался к ключам.
— Игорь, я тоже хочу как лучше. Для себя. Я после восьми уроков прихожу домой и хочу видеть свои вещи там, где сама их оставила. Это не чрезмерное требование.
— Ты раздуваешь проблему.
— А ты делаешь вид, что её нет.
На этом всё обычно и заканчивалось. Игорь уходил от ответа, внезапно вспоминал о каком-нибудь срочном деле или просто исчезал в другой комнате. Марина снова садилась за тетради, проверяла диктанты, готовила материалы к завтрашним занятиям. Дни шли своим чередом, а баночки на кухне продолжали менять места.
Родители узнали об этом не сразу. В воскресенье позвонила мама, и Марина, устав изображать спокойствие, наконец рассказала всё как есть. Мама выслушала и передала отцу. А Андрей Михайлович, преподаватель истории с тридцатилетним стажем, относился к тем людям, которые умели быть убедительными без повышенного голоса.