— Тогда кому она принадлежит? — Марина всё-таки задала вопрос, который повисал в воздухе с самого начала.
— Вам, разумеется, — без малейшей заминки отозвалась Валентина Павловна. — В понедельник оформим дарственную, нотариуса я уже нашла. Андрей, паспорт не забудь взять. — Она на секунду умолкла, а потом произнесла уже куда жёстче: — Только вы ведь должны понимать: квартира пока моя. Ну… формально скоро будет ваша, но мне важно, чтобы там всё было устроено нормально, по-людски.
Марина перевела взгляд на мужа. Андрей в этот момент разглядывал рулон обоев так сосредоточенно, будто перед ним лежал не строительный материал, а древний манускрипт.
— Спасибо, Валентина Павловна, — произнесла Марина осторожно. — Нам нужно это обсудить.
— Что тут обсуждать? — свекровь сразу поджала губы. — Когда дают — берут.
Уже в машине Андрей долго сидел, положив руки на руль, но двигатель не запускал.
— Скажи хоть что-нибудь, — наконец попросил он.
— А что именно ты ждёшь?
— Ну… что я дурак, например.
— Это ты сам сформулировал.
Он попытался улыбнуться, но вышло неубедительно.
— Марин, я правда не знал, что она всерьёз про эту комнату.
— Она вчера сказала об этом при всех, — тихо напомнила Марина. — Просто ты решил, что это шутка. И остальные тоже. У твоей мамы так бывает: сначала она произносит что-то вроде бы в шутку, при сорока свидетелях, а на следующий день это уже железное условие.
— И что теперь? Отказаться? Ты понимаешь, сколько стоит эта квартира? Это же примерно два миллиона четыреста тысяч гривен.
— Понимаю, — кивнула она. — И про одиннадцать тысяч гривен аренды каждый месяц тоже понимаю. Я не говорю, что надо обязательно отказываться. Я хочу только одного: чтобы решение принял ты. Не я. Не твоя мама. А ты сам. Чего хочешь именно ты?
— Хочу, чтобы всем было хорошо.
— Всем — это кому?
— Тебе, маме, мне… — Андрей осёкся и потер лоб. — Да, звучит глупо.
— Это звучит как схема, которая заранее обречена. Тогда спрошу иначе. Ты хочешь, чтобы Валентина Павловна заняла нашу маленькую комнату? Сначала на выходные, потом на неделю, потом насовсем?
— Нет, — ответил он неожиданно быстро, даже сам удивился. — Не хочу. Она тогда будет решать, что мы покупаем к ужину, во сколько ложимся и куда нам ехать отдыхать.
— Вот это и есть твой ответ.
— А как я ей скажу? Она обидится. Неделю молчать будет.
— Неделя тишины ещё никого не убила. Позвони. Я посижу рядом, но говорить будешь ты.
Андрей достал телефон, несколько секунд смотрел на экран, потом решительно включил громкую связь — будто боялся, что иначе передумает. Валентина Павловна ответила почти сразу.
— Андрюш, ну что? Решили? Я тут диван уже из плёнки достала…
— Мам, мы по поводу квартиры, — начал он и прокашлялся. — Мы туда не переезжаем.
— То есть как не переезжаете? — голос у неё мгновенно стал острым. — Это Марина тебя накрутила?
— Нет, мам. Я сам так решил.
— Сам ты до такого никогда бы не додумался, — отрезала она.
— Додумался, мам. Мне тридцать четыре, и я хочу жить в таком доме, где никто не проверяет, надел ли я шапку. Ты можешь приезжать к нам в гости, мы будем рады. Только заранее звони, пожалуйста.
— Вот как? Теперь к собственному сыну надо записываться? Я для тебя двадцать лет…
— Я знаю, мам. И благодарен тебе. Правда благодарен. Но расплачиваться за это отдельной комнатой я не стану.
— Ах, не станешь! Между прочим, квартира моя!
— Знаю, — спокойно сказал Андрей. — Тогда оставь её себе.
В трубке несколько секунд стояла тяжёлая тишина. Потом связь оборвалась короткими гудками.
Андрей ещё долго смотрел на потемневший экран.
— Кажется, я только что отказался от квартиры за два с лишним миллиона гривен, — выдохнул он.
— Похоже на то, — согласилась Марина.
— Мне страшно.
— Мне тоже, — честно призналась она. — Но ты всё равно молодец.
— Знаешь, что самое странное? — он вдруг тихо рассмеялся. — Впервые за много лет мне не нужно оправдываться из-за шапки.
Марина подумала, что ещё вчера пыталась найти у кого-нибудь разрешение на собственную обиду. А оказалось, такой справки никто не выдаёт: либо тебя задели, либо нет.
Следующие три недели Валентина Павловна не звонила. Андрей набирал её каждое воскресенье, она отвечала сухо, говорила, что занята, обещала перезвонить — и не перезванивала. По квартире он ходил хмурый, а вечерами неизменно спрашивал, не совершили ли они огромную глупость.
— Может, я слишком резко сказал? — вздыхал он.
— Позвони ещё раз, — отвечала Марина.
— Я и так каждое воскресенье звоню. Она всё время занята.
— Значит, подождём.
На четвёртой неделе позвонила Наталья Сергеевна.
— Марина, я твою свекровь сегодня в парк вытащила, — сообщила она сразу, без вступлений.
— Мам, как тебе это удалось? Она же с нами не разговаривает.
— С вами — нет. А со мной разговаривает. Я ей позвонила и сказала, что по средам у нас скандинавская ходьба, палки можно взять попробовать. Она пришла. Два круга молчала, на третьем начала говорить.
— И что сказала?
— Про Андрея. Что сама не понимает, как всё так вышло. Я ей и объяснила: вышло так, Валя, потому что ты решила, будто любовь к детям надо оформлять квадратными метрами.
— А она?
— Спросила: «А как иначе?» Я ответила, что по субботам мы тоже ходим. Вчера она уже сообщила мне, что заказала себе палки через маркетплейс. Оранжевые. Теперь сидит, читает отзывы.
Квартиру бабушки Валентина Павловна к тому времени сдала семье с ребёнком за четырнадцать тысяч гривен в месяц и с неожиданным азартом начала вести учёт жильцов в отдельной тетрадке. О дарственной больше никто не вспоминал.
В декабре, в воскресенье вечером, в дверь их съёмной однушки позвонили. На пороге стояла Валентина Павловна — раскрасневшаяся после мороза, в спортивной куртке, с пакетом из «Сильпо» в одной руке и двумя ярко-оранжевыми палками в другой.
— Я тут мимо проходила. Мы с Натальей после ходьбы разошлись: она домой, а я подумала, раз уж рядом, загляну к вам. Я ненадолго.
— Заходите, Валентина Павловна, — сказала Марина. — Мы как раз ужинать собирались.
На кухне было только два стула: хозяйка квартиры, видимо, считала, что для счастливой семейной жизни большего не требуется. Андрей принёс из комнаты третий. Валентина Павловна взяла его у сына, постояла, прикинула что-то и поставила не между ними, а у торца стола.
— Так мне вас обоих видно. И до холодильника недалеко, — объявила она, и было совершенно непонятно, какой из этих доводов для неё важнее.
Потом она достала из пакета мандарины и выложила их на стол.
— И ту рамку я убрала, — произнесла она, не глядя Марине в глаза. — Дома ещё раз посмотрела. Правда ведь: у тебя там полголовы вазой закрыто.
— Ничего страшного, — мягко сказала Марина. — Найдём другую фотографию. Такую, где всем хватит места.
Она достала третью тарелку и вдруг вспомнила слова отца. Он был прав: стул — не квартира. Его всегда можно подвинуть.
