— Я ведь предупреждала: без строгости ничего не выйдет. Ты их распустила.
Под столом Тарас крепко вцепился в мои пальцы — так, будто боялся, что меня сейчас унесёт сквозняком из её слов. Дарина сосредоточенно жевала плюшевое ухо своего зайца; тихое влажное похрустывание неожиданно помогло мне не сорваться.
— С ними всё нормально, — произнесла я спокойно, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Они растут, как и должны.
— Нормально? — Людмила наконец посмотрела прямо на меня. — Оксана, ты никудышная мать. Ты ими не занимаешься. И это уже бросается в глаза.
Ничего вокруг не рухнуло. Часы продолжали отсчитывать секунды, суп остывал, Тарас дышал слишком быстро для обычного обеда. Я встала, аккуратно подняла Дарину на руки и, не встречаясь ни с кем взглядом, сказала:
— Мы уезжаем.
— Вот так? — она усмехнулась. — Обиделась на правду? Владислав, ну скажи ей хоть что-нибудь.
Он приоткрыл рот, но я не дала ему начать.
— Я не обиделась. Я просто больше не могу это слушать. Пойдём, Тарас.
Сын молча слез со стула и ухватился за мою сумку. Дарина тихонько всхлипнула. Людмила поднялась — прямая, холодная — и отчеканила:
— Если сейчас выйдешь за эту дверь, можешь больше сюда не возвращаться.
Я ответила так тихо, что сама удивилась своей невозмутимости:
— Значит, так и будет.
И мы вышли.
По дороге домой я почти не говорила. Тарас трижды спрашивал, почему бабушка кричала. Я лишь погладила его по голове, ощущая под ладонью пульсирующую жилку. Объяснений не находилось.
Дома я уложила детей днём — они протестовали, но быстро уснули. На кухне взгляд упал на настенный календарь. Все субботы были заранее обведены красным — Людмила сделала это ещё в декабре, вручая нам подарок со словами: «Чтобы вы не забывали». Я достала чёрный маркер и медленно перечеркнула каждую отметку. Резкий запах спирта на мгновение перебил даже аромат детских волос, всё ещё стоявший у меня в памяти.
Владислав вернулся примерно через час. Некоторое время он топтался в коридоре, затем прошёл на кухню и кивнул в сторону календаря.
— Ты уверена, что хочешь так?
— Уверена.
— Мама считает, что ты лишаешь её внуков.
— А она лишает меня достоинства. Это серьёзнее.
Он устало потёр переносицу.
— Может, не стоит доводить до крайностей? Зачем всё так резко? Эти зачёркнутые дни…
— Потому что я больше не повезу детей туда, где их мать унижают. Представь, они подрастут и начнут понимать каждое слово. Что останется у них в памяти?
Он не нашёлся что ответить. Взял яблоко и долго вертел его в руках, так и не надкусив.
Первые четырнадцать дней я держалась твёрдо. По субботам мы шли в парк, кормили уток, Тарас неизменно выпрашивал мороженое, Дарина рисовала мелом на асфальте разноцветные домики. Однажды мимо прошла пожилая женщина с внуком — она напевала «Чунга-Чанга», а мальчик смеялся так искренне, что у меня защемило в груди. Я подумала: имею ли я право лишать своих детей подобной радости? Но в ту же секунду в памяти всплыл резкий голос Людмилы и скрип зайчьего уха.
Телефон звонил всё чаще. Сначала по вечерам — Людмила пыталась поговорить с Владиславом. Потом стала звонить мне днём.
— Оксана, прекрати эту игру в молчание, — звучало в трубке. — Детство быстро проходит, а бабушка у них одна.
Я выслушивала её до конца и каждый раз отвечала одно и то же.