Я неизменно отвечала одно и то же: «Я вас услышала. Перезвоню». И каждый раз откладывала трубку, не собираясь набирать номер снова.
Дарина всё чаще тянулась ко мне, просилась на руки даже тогда, когда раньше спокойно играла одна. Тарас перестал упоминать бабушку вслух, будто вычеркнул эту тему, но несколько раз среди ночи просыпался и шёпотом спрашивал: «Мама, она больше не будет на тебя кричать?» Я гладила его по волосам и уверяла, что никто больше не повысит голос.
На двадцатый день во мне что‑то дрогнуло. Я не капитулировала — скорее, засомневалась. Владислав вернулся с работы угрюмый, с усталым лицом. Сказал, что Людмила плакала по телефону, жаловалась на давление, напоминала, что годы идут и сил меньше. «Давай съездим хотя бы раз. Ради спокойствия», — попросил он тихо. Он смотрел на меня так, будто просил не за себя. И я вдруг подумала: а не перегибаю ли я? Может, так ведут себя все свекрови? Может, я делаю из мухи слона?
Я согласилась — на короткий, почти формальный визит. Решили поехать уже на следующий день, никого заранее не предупреждая. Мы стали собираться. Дарина надела новое платье, Тарасу я протянула книжку про динозавров — ту самую, что когда‑то вызвала столько разговоров. Владислав нервничал, суетился, отпускал неловкие шутки.
И вдруг, когда я застёгивала Дариночке кофту, она резко отступила и закричала:
— Я не хочу к бабушке! Она опять будет ругать тебя! Не хочу!
Она вцепилась в плюшевого зайца так, что пальчики побелели. Я опустилась перед ней на корточки, собираясь что‑то объяснить, но, встретившись с её взглядом, замолчала. В её глазах был тот же страх, который я сама носила в себе каждую субботу на протяжении пяти лет.
— Мы никуда не поедем, — сказала я твёрдо.
— Оксана, ты серьёзно? — Владислав всплеснул руками. — Мы же договорились!
— Она не хочет. И я не повезу её туда. Прости.
Он ушёл к матери один. Я услышала, как хлопнула входная дверь, как стихли шаги в подъезде, и впервые за долгое время расплакалась. Но это были слёзы не боли — облегчения. Я вдруг ясно поняла: я защищаю не своё упрямство. Я охраняю их право не сталкиваться со злыми глазами и резкими словами.
Прошло чуть больше месяца. Людмила перестала звонить. В тот вечер, вернувшись от неё, Владислав долго лежал молча, а потом в темноте произнёс: «Она тебя не понимает. Но и я её понять не могу». Я не стала ничего добавлять — в словах уже не было нужды.
В один будний день, когда за окном висела серая морось и дождь стучал по подоконнику, раздался звонок в дверь. Я открыла — на пороге стояла Людмила. Без предупреждения, не в субботу, без привычной торжественности. На ней был её обычный жакет, но выглядела она иначе: у корней заметно пробилась седина, а зелёного кулона на шее не было.
— Можно войти? — спросила она.
Я молча отступила в сторону.
Дети играли в комнате. Увидев бабушку, Дарина без слова прижала к себе зайца и спряталась за моей спиной. Тарас замер над рассыпанным конструктором.
— Я пришла не к ним, — сказала Людмила. — Мне нужно поговорить с тобой.
Мы прошли на кухню. Чай я не предложила. Впервые она сидела за моим столом без приглашения, без привычного чувства хозяйки положения. Казалось, эта новая расстановка сил смущала её саму. Она сложила руки на коленях — тонкие, с выступающими венами, — и я заметила, что украшения на ней нет вовсе.
— Ты обиделась, — начала она после паузы. — Но я сказала правду. Дети растут сами по себе, как трава. Ты ими не занимаешься.
— Людмила, — я удивилась, насколько спокойно звучит мой голос, — я выслушала вас тогда до конца. И сейчас готова говорить. Но давайте сразу договоримся о том, что именно мы называем правдой.