Все вокруг понимали, что Маричка долго не проживёт. И она сама это осознавала. Возможно, поэтому и изматывала близких — родителей, сестру, врачей… Не нарочно, просто иначе не получалось: ей хотелось урвать у судьбы как можно больше, страшно было что-то не успеть.
Оленька обожала сестру. С самого детства она жила с мыслью, что Маричка серьёзно больна. Бесконечный кашель, больничные палаты, особый рацион…
— Когда вырасту, стану врачом и обязательно вылечу Маричка! — уверенно заявляла Оленька в детстве.
Маричка с детских лет мечтала о собаке, но родители не позволяли — аллергены, микробы, споры грибков… Ей это было категорически противопоказано. Поэтому сёстры, выходя на прогулку, нередко пристраивались следом за кем-нибудь с питомцем и делали вид, будто это их пёс.
В тот день сначала им на глаза попался пудель, а уже потом — Богдан. Тогда они ещё не знали его имени. Маричка было семнадцать, Оленьке — пятнадцать. Пудель их очаровал; сперва они окрестили его Геральдом, а позже случайно услышали настоящее имя — Эмбер. И выяснилось, что это вовсе не кобель, а девочка.
Богдану исполнилось шестнадцать. Длинная чёлка спадала ему на глаза, а чуть выдвинутая вперёд нижняя челюсть придавала облику лёгкую странность.
— Мы с папой недавно сюда перебрались, — рассказал он. — Я пойду в тридцатую школу. А вы?
Оказалось, что сёстры тоже учатся в тридцатой. Они сочли это знаком судьбы. Решили, что Богдан вполне может стать третьим в их компании — тем более у него есть собака. Так и завязалась дружба.
— Мне эта булочка не нравится, сбегай и купи другую, — бросала Маричка Оленьке, и та послушно шла в магазин.
— Если ты сейчас же не перестанешь петь, меня стошнит! — раздражённо говорила Маричка, и Оленька замолкала.
— Уйди. Мне неприятен твой запах.
И Оленька тихо отходила в сторону.
— Почему ты позволяешь ей так с собой обращаться? — как-то спросил Богдан, когда Маричка ушла в уборную — она не хотела, чтобы он видел, как откашливается. О болезни Маричка посторонним не рассказывали. Но был ли Богдан посторонним? Оленьке нравился его смех, ямочка на щеке и открытый, прямой взгляд.
— У Маричка непростой характер, — уклончиво ответила Оленька. — Но я всё равно её люблю.
Со временем Оленьке всё сильнее хотелось остаться с Богданом вдвоём, без сестры. Её огорчало, что они окажутся в разных классах, да и до осени было ещё далеко. Осенью Богдан всё равно узнал бы о болезни Маричка — она училась дома. Поэтому Оленька решила пока промолчать. Позже она не раз об этом пожалела.
Жизнь текла по привычному сценарию: Маричка выбирала маршрут прогулки, определяла, сколько они будут бродить и о чём говорить. Она отпускала колкие замечания, а Богдан лишь удивлённо приподнимал брови и усмехался, будто наблюдал странную, забавную игру. Его спокойствие действовало на Маричка раздражающе, и она старалась сильнее — поддеть, вывести из равновесия. Но он оставался невозмутим.
Оленька замечала перемены. При Богдане сестра стала меньше командовать. Её привычные «Оленька, сбегай!» или «Оленька, замолчи!» теперь звучали чаще наедине. А рядом с Богданом Маричка начала спорить. Не приказывать — спорить. О музыке, фильмах, смысле жизни. Говорила горячо, с блеском в глазах. И смеялась — звонко, заразительно, так, что у Оленьки перехватывало дыхание. Она никогда прежде не слышала у сестры такого смеха.
— Он странный. Совсем не как остальные, — однажды сказала Маричка.
— Кто? Богдан? — переспросила Оленька, хотя и так понимала.
— Да, — коротко ответила Маричка и неожиданно умолкла.
Это было непривычно: обычно сестра всегда находила слова мгновенно. Оленька тоже ничего не сказала, ощущая, как внутри поднимается тяжёлый холод. Ревность? Не совсем. Скорее тревожное предчувствие.
Знаков становилось всё больше. Маричка начала спрашивать:
— Как думаешь, Богдан оценит эту кофту?
Или:
— Помнишь, что он говорил про тот сериал?
Она смеялась над его шутками, запоминала, что он предпочитает вишнёвый сок, продолжала с ним спорить, но иногда позволяла ему одержать верх.
А потом был день на даче у Богдана. Его отец уехал в командировку, и они втроём провели там целый день. Носились по саду, играли с Эмбер, жарили сосиски. Маричка буквально сияла. Она казалась почти здоровой — румяной, лёгкой, подвижной. И когда Богдан, пытаясь починить скрипучие качели, испачкал щёку машинным маслом, она, смеясь, взяла салфетку и аккуратно вытерла пятно.
— Грязнуля, — произнесла она, и в её голосе прозвучала такая нежность, что у Оленьки похолодели пальцы.
Оленька отвернулась, будто её заинтересовал рисунок на коре яблони. Внутри всё переворачивалось. Она не могла ошибаться — ведь к Богдану испытывала ту же самую нежность.
Вечером они возвращались в город на электричке. Маричка, утомлённая, дремала, прислонившись к стеклу. Богдан и Оленька сидели напротив. Он глядел на пролетающие за окном огни, а она — на него, думая: «Он мой. Моя первая тайна, моя первая надежда. Это будет несправедливо, если он достанется ей».
И вдруг Богдан тихо произнёс, всматриваясь в темноту:
— Маричка… Она удивительная. Как вспышка. Я никогда такой не встречал.
В его голосе звучала не просто симпатия — в нём чувствовались восхищение и почти благоговейный трепет.
Оленька не ответила.