— А сам ты не можешь открыть рюкзак и взять оттуда чистые штанишки? — спросила она, стараясь говорить спокойно.
— Я понятия не имею, в каком они там отделении! — мгновенно нашелся Дмитрий. — И он ко мне не идет, крутится, вырывается. Давай ты, у тебя все равно быстрее получится!
Проходило еще каких-нибудь тридцать минут, и из комнаты снова раздавался его голос:
— Марин, Матвей проголодался! Разогрей ему суп!
— Я еще мясо не успела дорезать! — откликалась она с кухни, чувствуя, как от раздражения начинает подергиваться веко. — Поставь тарелку в микроволновку. Там делов на две минуты!
— А сколько ему наливать? — тут же возражал Дмитрий. — Я или мало положу, или слишком горячим сделаю, потом он опять разревется!
Когда Марина наконец справлялась с готовкой и думала, что теперь сможет хотя бы выдохнуть, наступал неизменный финал воскресного спектакля.
— Все, я больше не могу, — заявлял Дмитрий, появляясь на пороге кухни и практически передавая ей на руки уставшего, хнычущего племянника. — Пойду немного в «Танки» поиграю. У меня от этого визга уже голова раскалывается. Если что, позовешь.
— В какие еще «Танки»? — Марина застыла, сжимая в руках испачканное кухонное полотенце. — Дмитрий, мы же договорились, что сегодня ты занимаешься Матвеем! Я за весь день даже кофе нормально не выпила!
— Марин, ну я же с ним полтора часа носился, — с досадой бросал муж. — Я тоже живой человек, мне передышка нужна.
И, не дожидаясь ответа, уходил.
Дверь за ним закрывалась, на голову водружались большие наушники с шумоподавлением, и Дмитрий моментально исчезал в своем виртуальном мире. А Марина оставалась разбираться с тем, что оставалось после его бурной «отцовской тренировки»: липкими пятнами, капризами, грязной одеждой и маленьким ребенком, которому хотелось есть, спать или просто на руки.
Однажды вечером, когда Ольга наконец забрала сына, а Марина в очередной раз отмывала пол от сладких разводов, терпение у нее лопнуло.
— Дмитрий, это уже ни в какие рамки не лезет, — сказала она устало, выкручивая тряпку над ведром. — Я всю неделю работаю в офисе не для того, чтобы каждое воскресенье обслуживать твоего племянника, пока ты спокойно играешь за компьютером. Почему ты постоянно перекладываешь его на меня?
Дмитрий даже не поднял глаз от телефона. И следующая его фраза прозвучала так буднично, что Марине стало по-настоящему холодно внутри.
— Марин, а чего ты ожидала? Дети — это вообще женская тема. У вас там материнский инстинкт, природа все предусмотрела. А я мужчина. Я могу с ним побегать, повозиться, в догонялки поиграть, побороться. Но вот эти супы, переодевания, сопли вытирать — это не мое. Меня от такого трясет. Ольга тебе правильно говорит: воспринимай это как подготовку перед нашим декретом.
С Ольгой разговаривать было ничуть не легче. Любая осторожная просьба Марины оставить им с Дмитрием хотя бы один свободный выходной в месяц разбивалась о показную обиду и широко распахнутые глаза.
«Ой, ну потерпи немного! — говорила золовка таким тоном, будто Марина отказывалась спасать родного человека. — Ты же сама скоро матерью станешь. Неужели тебе трудно посидеть с родным племянником? Потом еще благодарить будешь, что опыт получила».
И это тянулось четыре месяца. Долгих, выматывающих, одинаково безрадостных месяца. Воскресенье, которое раньше ассоциировалось у Марины с поздним завтраком, прогулками и возможностью просто поваляться с книгой, превратилось в самый ненавистный день недели.
В один из таких дней Матвей снова устроил истерику. Сначала он отказался есть, потом все-таки согласился на овсянку, а через минуту опрокинул тарелку прямо на светлый диван. Каша расползлась по обивке серым липким пятном, мальчик зашелся громким плачем, а Марина, стиснув зубы, опустилась на колени и стала яростно тереть ткань губкой.
Из-за закрытой двери кабинета доносились приглушенные хлопки выстрелов и короткие команды — Дмитрий был полностью погружен в игру.
Марина замерла, держа в руке грязную губку. Она смотрела на эту дверь и вдруг поняла очень простую, но неприятную вещь: Дмитрий действительно любит Матвея. Искренне радуется ему, обнимает, смеется, покупает игрушки. Но любить ребенка и отвечать за него — совсем не одно и то же.
Ему нравилась роль веселого воскресного дяди. Того, кто появляется на пятнадцать минут, подбрасывает малыша к потолку, смешит, фотографируется и получает свою порцию умиления. А все скучное, грязное, утомительное и настоящее должно было достаться кому-то другому.
В этот момент с Марины словно сняли розовую пленку, через которую она до сих пор смотрела на их будущую семейную жизнь. Если Дмитрий уже сейчас так легко отходит в сторону, когда речь идет о любимом племяннике, прикрываясь мерзкой фразой про «женское дело», то с их собственным ребенком ничего волшебным образом не изменится.
Он будет возвращаться с работы, десять-пятнадцать минут строить малышу рожицы, делать «козу», выкладывать милые снимки в соцсети, а при первом же плаче, температуре или запахе грязного подгузника протягивать младенца Марине.
И скажет примерно то же самое:
«Успокой его сама, у меня голова болит. Я, между прочим, деньги зарабатываю».
Марина вдруг совершенно ясно увидела свое будущее.