— И запомните: прописка не даёт права собственности, — добавила специалист, будто ставя последнюю печать на разговоре. — Это разные вещи. Всё.
— Благодарю.
— И никаких расписок, — женщина чуть подтолкнула вентилятор, чтобы тот снова повернулся к ней. — Расписка в такой ситуации ничего не решает. Потом ходят с этими бумажками и думают, что это документ.
В среду Наталья Викторовна набрала сама. За все десять лет впервые обратилась к невестке официально, по имени-отчеству:
— Марина Павловна, приезжайте в субботу. Испеку пирог с курагой, вы ведь его любите.
Марина пирог с курагой никогда не любила. Его обожал Дмитрий.
К субботе пирог уже лежал на тарелке аккуратными кусками, а Наталья Викторовна говорила мягко, почти ласково, будто между ними не было ни недомолвок, ни давления.
— Мы же не изверги какие-нибудь, всё решим по-человечески. Сделаем так: квартиру продадите, деньги положите детям на счета, как служба требует. Я помогу оформить, у меня в банке все знакомые. А жить будете у меня. Без всяких бумаг, по-семейному.
— Со счетов детей до совершеннолетия снять ничего нельзя. Только через разрешение службы по делам детей и только на нужды самих детей. На плёнку и лестницу такие деньги никто не разрешит тратить.
— Да если понадобится, договоримся, — свекровь махнула рукой. — Я же вам добра хочу. И раз уж будем вместе жить, тогда на отопление сразу внесите тысяч сто двадцать гривен, чтобы до холодов успеть. У меня сейчас и плёнка, и лестница, я в этом году одна не вытяну. И Кириллу с сентября продлёнка с английским нужна — это вы уже сами, я на два дома не разорвусь.
Ещё полчаса назад денег на достройку у неё не было. А теперь она уже спокойно распределяла, кто и сколько должен принести.
— Понятно, — тихо сказала Марина.
Она отнесла чашку в мойку, вернулась в комнату и стала застёгивать Полине сандалии.
— Спасибо за пирог. Дмитрий, ты едешь с нами или остаёшься?
Дмитрий перевёл взгляд с матери на жену, потом почему-то уставился на пирог.
— Я тут побуду… с плёнкой помогу. Руслан обещал заехать.
Он снова выбрал тот путь, где от него не требовалось принимать решение. И это ранило сильнее, чем та летняя кухня.
Заявление о разводе Марина подала в районный суд двадцать девятого июля. Оценщик определил стоимость квартиры в два миллиона четыреста сорок тысяч гривен; доля Дмитрия составила шестьсот десять тысяч. Двести шестьдесят тысяч у неё уже лежали на депозите, ещё триста шестьдесят она взяла потребительским кредитом на пять лет — по одиннадцать тысяч гривен в месяц при её зарплате в тридцать одну тысячу. Договор купли-продажи доли Дмитрий подписал у нотариуса в сентябре и спорить не стал: деньги были настоящие, наличные, а решать самому снова ничего не пришлось. Исполнительный лист по алиментам Марина получила в октябре и сама отнесла в исполнительную службу.
Минуло полгода.
Второй этаж так и остался под плёнкой. Валентина Сергеевна лечится в той же клинике, где Марина выходит на смены, и успевает пересказать все новости, пока ждёт анестезию. Дом Наталья Викторовна ещё в сентябре переоформила на Андрея, как и собиралась. Отопление наверх не провели, лестницу Руслан переносить не стал: остаток денег ему тогда не отдали, и больше он не появлялся. Ирина заявила, что рожать в недострое не собирается, поэтому они с Андреем сняли квартиру на Академгородке.
Дмитрий остался у матери. В тридцать семь лет. Наталья Викторовна в шестьдесят два снова стирает его рабочие штаны из автосервиса и развешивает их во дворе, а Андрей уже интересовался у брата, когда тот найдёт себе съёмное жильё: по документам дом теперь его, да и станок в мастерской он всё-таки поставил.
Дмитрий позвонил в феврале. Извинений не было. Он сказал, что потерял справку для сервиса, что у матери стирка строго по четвергам, и попросил перевести две тысячи гривен на бензин до зарплаты.
Марина выслушала молча и сбросила звонок. Потом открыла банковское приложение и отключила автоплатёж на его номер — восемьдесят гривен в месяц, висевшие ещё с позапрошлого года.