И именно эта внушительная пачка документов должна была стать для суда тем самым «неоспоримым» доказательством, с помощью которого мою квартиру попытались бы перевести в разряд совместно нажитого имущества по тридцать седьмой статье Семейного кодекса Украины.
— Знаешь, Дмитрий… — я мягко положила свою ладонь поверх его руки и заставила себя нежно провести пальцами по его коже. — Ты у меня такой предусмотрительный. Такой умный. Такой заботливый.
Он буквально расцвёл. Расправил плечи, самодовольно выпятил грудь и бросил на мать торжествующий взгляд: мол, видишь, как я всё разрулил.
— Ты прав, — продолжила я тем же ласковым голосом. — О ребёнке действительно надо думать прежде всего. Безопасность — это главное. Я согласна. Готовь проект перепланировки, заказывай смету у своего Олега, оформляй кредит в банке. Только у меня как у единственной владелицы квартиры есть одно совсем небольшое условие. Чистая формальность. Раз уж мы берёмся за такое серьёзное дело, собираемся ломать стены и вкладывать огромные деньги, давай сделаем всё по-взрослому, цивилизованно, как нормальные юридически грамотные люди. На следующей неделе сходим к нотариусу и подпишем брачный договор.
Дмитрий словно подавился воздухом. Половинка овсяного печенья, которую он уже поднёс ко рту, застыла у него в руке. Ирина Павловна тоже резко замерла: ложечка, которой она размешивала сахар, с тонким звоном стукнула о стенку чашки. На кухне повисла такая тишина, что было слышно, как гудит холодильник.
— Брачный договор? — Дмитрий выдавил смешок, слишком натянутый, слишком фальшивый. В глазах у него мелькнула тревога, почти паника. — Марина, ты чего? Ты мне не доверяешь? Мы же семья. У нас общий ребёнок будет. Мы одно целое. Зачем нам эти… бумажки? Эти контракты? Мы ведь не разводиться собираемся. Честно говоря, это даже обидно.
— Глупенький ты мой строитель, — я с улыбкой потрепала его по щеке, одновременно на ходу выстраивая легенду. — При чём тут развод? И при чём тут недоверие? Это нужно не нам, а банку. Чтобы тебе одобрили большой строительный кредит под минимальный процент. Мне знакомая подсказала, она топ-риелтор в хорошем агентстве. Сейчас банки очень неохотно дают крупные кредиты на ремонт людям с неофициальными доходами и серой зарплатой. Для них это риск. А если мы принесём брачный договор, где будет чётко прописано: квартира остаётся моей личной собственностью, но если вдруг, чисто теоретически, для банковских юристов, брак когда-нибудь расторгнут, я обязуюсь выплатить тебе как соинвестору половину всех документально подтверждённых расходов на ремонт по рыночной оценке на момент раздела, — для банка это будет идеальная гарантия. Они увидят, что вложенные средства юридически защищены. Понимаешь? Тебе одобрят кредит буквально за день, без поручителей. И твои права как инвестора тоже будут закреплены. Всем удобно.
Дмитрий ничего не ответил. Но по лицу было видно: наживку он проглотил глубоко. Слова «соинвестор» и «права защищены» подействовали на него почти гипнотически.
Как потом рассказала мне подруга, уже на следующий день Дмитрий вместе с Ириной Павловной атаковали своего юриста. Они долго сидели над текстом брачного договора, который подготовил мой адвокат, вычитывали каждую строку, едва ли не под увеличительным стеклом. Юрист свекрови, довольный как кот возле сметаны, в итоге вынес им уверенный вердикт:
— Ирина Павловна, Дмитрий Сергеевич, да это же подарок судьбы. Соглашайтесь, пока она не передумала. Это даже лучше, чем просто потом пытаться выбивать долю через суд. Если в нотариальном договоре будет прямо указано, что она обязана лично компенсировать Дмитрию половину стоимости ремонта по рыночной цене на дату раздела, а мы через фирму Олега раздуем смету до двух–двух с половиной миллионов гривен, у неё таких денег просто не окажется. Она обычная женщина, ей их взять негде. А по украинскому законодательству суд в подобных ситуациях может обратить взыскание на имущество или признать право на долю в жилье в счёт погашения долга. Договор будет нотариальный, подписанный добровольно, без давления. Она сама залезает в долговую петлю и фактически отдаёт вам половину квартиры. Подписывайте немедленно.
Они были уверены, что загнали меня в ловушку. Более того, им казалось, будто они переиграли меня на моей же территории. Только из-за собственной жадности и юридической самоуверенности они не понимали главного: текст этого договора составлял один из сильнейших адвокатов Киева по семейным спорам. И в документе была спрятана маленькая, почти незаметная для непрофессионала формулировка, которая должна была не просто испортить их план, а превратить его в пепел.
Следующие три с половиной месяца стали для меня настоящим испытанием. Это был не быт, а ежедневная психологическая партия, в которой я не имела права ошибиться. Мне приходилось терпеть липкую, показную заботу Дмитрия, его вечерние поглаживания моего живота, сладкие до тошноты разговоры о том, какую дорогую плитку мы выберем в ванную и какие обои поклеим в детской. Он изображал идеального мужа так старательно, что со стороны, наверное, и правда казался мечтой любой женщины.
А я каждый вечер засыпала с одной мыслью и с ней же просыпалась утром: только бы выдержать. Только бы не сорваться раньше времени. Только бы не выдать себя ни взглядом, ни словом.
В конце августа, ровно в срок, я родила здорового, крепкого, прекрасного мальчика. Мы назвали его Артёмом. Дмитрий устроил из моей выписки целый спектакль: огромная встреча у роддома, связки шаров, дорогие букеты, нанятые музыканты, видеограф, суета, громкие восторги. Всё было рассчитано на камеру и на родственников. Ему нужно было закрепить образ безупречного, любящего отца, который буквально носит жену и новорождённого сына на руках.
На следующий день после того, как мы вернулись домой из роддома, маленький Артём спокойно спал в люльке на кухне. Я была в спальне, когда Дмитрий вошёл ко мне со стопкой свежих документов. Бумаги пахли типографской краской. В его глазах горел нетерпеливый, почти болезненный азарт.
— Мариночка, любимая, ещё раз поздравляю нас, — начал он бодро. — Всё, сын уже дома, теперь пора заниматься большим делом. Тянуть нельзя. Вот одобренный банком целевой кредит, деньги готовы к перечислению. Вот официальный договор подряда со строительной компанией «Олег и партнёры», все сметы утверждены лично Олегом. Сегодня надо съездить к нотариусу, я уже записался, подпишем наш брачный договор, как договаривались, для банка. А завтра утром сразу пойдём в ЦНАП, зарегистрируем нашего Артёма в квартире. И со следующего понедельника бригада заходит, начинает демонтаж перегородок. Вещи пока соберём, поживём как-нибудь.
— Конечно, дорогой, — ответила я спокойно, ровно, даже не моргнув. — Я полностью готова. Давай сделаем это прямо сейчас, пока мама может пару часов посидеть с малышом.
В нотариальной конторе Дмитрий держался так, будто уже въезжал в завоёванный дворец. Он развалился на кожаном диване с видом победителя, едва скрывая самодовольство. Когда нотариус положил перед нами договор, Дмитрий взял ручку и размашисто поставил подпись под каждым листом. Видно было, что сам процесс доставляет ему удовольствие.
В документе чёрным по белому значилось: «Квартира, расположенная по адресу: г. Киев, ул. Крещатик, д. 12, кв. 45, является личной собственностью Марины. В случае расторжения брака супруг Марины имеет право на денежную компенсацию в размере 50% от стоимости документально подтверждённых и фактически произведённых затрат на неотделимые улучшения, выполненные в указанном жилом помещении в период брака».
Рядом лег и подписанный им договор строительного подряда. Нотариус проверил документы, заверил их, поставил тяжёлые печати. Дмитрий сиял.
— Ну всё, заинька, — сказал он уже на крыльце нотариальной конторы и крепко обнял меня. — Теперь у нашего сына будет самый лучший дом в районе. Я всё сделаю сам.
Мне пришлось собрать всю волю, чтобы не оттолкнуть его и не закричать. Потому что именно в этот момент мой капкан захлопнулся окончательно.
На следующее утро Дмитрий уехал на работу ещё затемно, довольный и возбуждённый. Он, наверное, уже представлял, как в моей квартире начнётся грандиозный разгром: рабочие будут выносить двери, ломать стены, превращать моё жильё в строительную площадку, а вместе с этим — в основание для его будущих претензий.
Но примерно в два часа дня его телефон, должно быть, раскалился от истеричного звонка Ирины Павловны.
Моя мама, которая дежурила в машине возле подъезда, позже рассказала, что свекровь буквально вывалилась из такси. Она увидела у дома огромный грузовик компании по переездам, возле которого рабочие быстро и слаженно загружали последние предметы мебели. Ирина Павловна побежала к подъезду так, будто пыталась остановить пожар собственными руками.
А я в это время сидела на единственном оставшемся старом стуле посреди пустой, гулкой гостиной. Квартира была почти полностью очищена. Мои личные вещи, одежда, детская кроватка, дорогая коляска, бытовая техника, документы, семейные фотографии и даже ценные бабушкины книги уже были аккуратно упакованы, вывезены и разгружены в новой съёмной квартире, адрес которой Дмитрий не должен был узнать никогда.
Рядом со мной стоял мой адвокат — высокий мужчина в строгом сером костюме, с холодным внимательным взглядом и безупречной репутацией. Он спокойно листал что-то на планшете, будто происходящее было для него обычной рабочей процедурой.