Теперь же, когда ему сообщили, что граница уже позади, Даниил только чуть сдвинул подушку, устраивая её удобнее под ноющим плечом.
Артём Павлович сложил документы обратно в дорожную сумку и какое-то время сидел рядом, не произнося ни слова. Даниил видел опущенные на колени руки, тёмный рукав сюртука, неподвижную складку ткани, но взгляда не поднимал — не хотелось встречаться ни с чьими глазами.
— Вам не тяжело так лежать? — негромко спросил поверенный.
— Нет. Спасибо.
Он уже выучил, какими короткими ответами можно отгородиться от забот и расспросов. Боль всё равно оставалась при нём, только меняла место: то уходила из поясницы под лопатку, то тяжёлой ломотой расползалась по ногам. Иногда ему удавалось поймать такое положение, в котором можно было провалиться в неглубокую дремоту. В эти минуты Даниил боялся даже пальцем шевельнуть и терпел онемевшую руку, лишь бы снова не потревожить тело и не разбудить мучительную боль.
На станциях Артём Павлович выходил из вагона и возвращался то с едой, то с горячим питьём, то с какими-нибудь новостями от проводников. Во время пересадок он заранее находил людей, способных помочь больному: поднять, поддержать под руки, довести до другого вагона, посадить, укрыть. Даниил покорно позволял делать с собой всё это. Неловкость, которая ещё недавно жгла его после обретённой свободы, почти исчезла: на стыд просто не оставалось сил.
Как-то раз поезд задержался на станции дольше обычного. За окном послышался молодой смех. Девушка что-то сказала по-украински, мужчина ответил ей, и смех снова рассыпался в воздухе. Даниил открыл глаза. Смысл сказанного дошёл до него не сразу, хотя прежде он говорил на этом языке легко и свободно. Девушка жаловалась, что цветы завянут без воды.
Он слушал эти голоса, пока они не отдалились. И вдруг перед ним возникла собственная молодость — не чьё-то лицо, не один конкретный вечер, а то безрассудное чувство, с которым он когда-то распоряжался будущим. Можно было спорить до рассвета, злиться на отца, откладывать неприятные разговоры на потом, потому что впереди, казалось, лежало бесконечное количество дней. Даже опасность тогда воспринималась не как беда, а как нечто, придающее жизни вес и значение.
Даниил медленно подтянул одеяло выше, к самой груди. Теперь он знал цену всему — до последней мелочи, до последнего потерянного дня. В эту цену вошла мать, которую ему уже не суждено было увидеть, отец, проживший последние годы без сына, и собственное тело, не способное подняться с места без чужих рук.
— Вам что-нибудь принести? — спросил Артём Павлович, заметив, что тот не спит.
Даниил едва заметно покачал головой и закрыл глаза.