После этого время словно распалось на отдельные обрывки. Даниил удерживал в памяти не события, а мелочи: резкий запах гари, впитавшийся в чужое пальто, ледяной ободок стакана, коснувшийся губ, чьи-то шаги в коридоре вагона. Порой он спрашивал, долго ли ещё ехать, но ответ почти сразу ускользал из сознания. И когда Артём Павлович наконец негромко произнёс: «Львов», — Даниил лишь с трудом приоткрыл глаза.
Утро встретило их зноем. Солнце било по перрону так ослепительно, что после вагонного полумрака у него заслезились и заболели глаза. Над платформой стоял смешанный запах раскалённого камня, дыма и чего-то сладковатого, цветущего где-то поблизости. Артём Павлович на несколько минут оставил его под надзором носильщика, а вернувшись, сообщил, что экипаж уже подан.
Дорога по городу заняла совсем немного времени, однако для Даниила и эти минуты растянулись мучительно. На одном из поворотов он не успел удержать равновесие, больно ударился плечом о боковую стенку и тихо, сквозь зубы, застонал. Поверенный сразу поддержал его, а затем до самого конца пути сидел рядом, подложив руку ему под спину, чтобы смягчать каждый толчок.
Экипаж миновал ворота и остановился у просторного крыльца. Даниил поднял взгляд и увидел светлый фасад, высокие окна, распахнутую настежь дверь. Дом оказался совсем не таким, каким он представлял его по отцовским письмам. В тех письмах были комната, сад, небольшой столик у окна — из этих деталей в воображении складывалось что-то скромное, тихое, почти укрытое от мира. А здесь над ним возвышались два этажа, и за порогом открывалась глубокая, широкая передняя.
На крыльце ожидали слуги. Все молчали. Мужчина с проседью на висках первым спустился к экипажу, помог Даниилу выбраться, затем бережно принял у него шляпу. Переступив порог, Даниил сделал несколько шагов и остановился.
Внутри было прохладно. После вокзальной суеты эта тишина казалась неестественно ясной, почти звенящей. На стене мерно ходили часы, и каждый взмах маятника отдавался в слухе.
— Здесь жили мои родители? — спросил он, хотя ответ был очевиден.
— Да, Даниил Николаевич.
Он посмотрел на лестницу. Ему хотелось спросить, какие комнаты принадлежали им, где отец сидел по вечерам, где мать смотрела в сад. Но одна мысль о подъёме наверх показалась непосильной. Ноги дрожали всё сильнее. Артём Павлович коротко распорядился, и перед Даниилом тут же поставили кресло.
— Сначала вам нужно прийти в себя. Осмотреть дом вы ещё успеете.
Даниил опустился в кресло. Чьи-то осторожные руки расстегнули на нём верхнюю одежду, кто-то принёс воды. Он пил медленно, сжимая стакан обеими ладонями, и неотрывно смотрел в раскрытую дверь гостиной.