— Между своими разве так говорят? — отрезала она. — Я не себе в карман кладу, я о семье думаю. У Максима сестра, Ольга, сейчас в беде: машина еле дышит, а ей двоих детей каждый день в школу возить.
Она говорила так уверенно, будто заранее вынесла приговор и мне, и моим вещам.
— Ты всё равно дома с ребёнком сидеть будешь, — продолжила Тамара Викторовна, бросив взгляд на пуховик. — Два года в декрете просидишь. К чему тебе сейчас такая дорогущая обновка? Наденешь старую куртку, выйдешь с коляской во двор — ничего с тобой не случится. А деньги… Да что эти деньги? Максим заработает, он у меня мужчина надёжный. А Ольге сейчас помощь нужнее. Мы же не чужие люди, одна семья.
Я смотрела на неё и никак не могла поверить, что всё это происходит наяву. Человек стоял в моей спальне, копался в моих шкафах, забрал деньги, подаренные моему ребёнку, и при этом даже не пытался придумать убедительное оправдание. Наоборот — Тамара Викторовна была искренне уверена, что поступает правильно и имеет на это полное право.
Меня трясло. Я стояла посреди собственной комнаты, в своей квартире, и чувствовала, как пальцы холодеют от злости и бессилия. Из детской кроватки послышалось тихое недовольное хныканье Ильи. Этот слабый звук будто резко вернул меня в себя.
— Тамара Викторовна, положите деньги на стол, — произнесла я негромко, стараясь удержать голос ровным. — И выньте мои вещи из сумки. Все. До последней кофты.
— Надо же, какая командирша нашлась, — пробормотала свекровь, но руку тут же прижала к карману фартука. — Сразу видно — городская, нос выше потолка. Ладно, тряпки свои забирай, подавись ты этим пуховиком. А деньги я Ольге отвезу. Ей нужнее. Я мать, мне лучше знать, кому из моих детей сейчас надо помочь. А ты на мать мужа рот не раскрывай, ещё мала указывать.
В эту секунду в прихожей резко хлопнула входная дверь.
— Мам, я пришёл! — донёсся из коридора уставший голос Максима.
Он появился в спальне с пакетом продуктов в руке. Сначала посмотрел на меня — бледную, с трудом сдерживающую дыхание, потом перевёл взгляд на мать, стоящую рядом с набитыми клетчатыми сумками, и растерянно остановился на пороге.
— Маш? Ты почему дома? — он попытался улыбнуться, но улыбка вышла кривой. — Вас же вроде завтра должны были выписывать. А это что за сумки? Мам, ты куда собралась?
— Максим, подойди, — сказала я твёрдо, чувствуя, как внутри поднимается рыдание, но не позволяя ему прорваться. — Твоя мама складывала мои вещи в свои сумки. И ещё она открыла комод и забрала двадцать тысяч гривен, которые девочки с работы подарили мне на рождение Ильи. Сказала, что Ольге они нужнее — на колёса для машины.
Максим растерянно моргнул, медленно опустил пакет с продуктами на пол и уставился на мать.
— Мам… это правда? Ты взяла Машины вещи? И деньги тоже?
Тамара Викторовна мгновенно сменила выражение лица. Она театрально приложила ладонь к груди, будто ей стало плохо, перекосилась от обиды и тяжело опустилась прямо на край нашей кровати, придавив собой разбросанные блузки.
— Ох, сынок… Дожила я, — заголосила она, качая головой. — Родной сын из-за этой гадюки меня в воровки записывает. Да я же только добра вам хотела! Приехала, квартиру до блеска отмыла, суп наварила, чтобы Мария с ребёнком вернулась и ни о чём не думала.
— Мам, при чём тут суп? — Максим нахмурился, и в его голосе впервые прозвучало раздражение. — Зачем ты взяла деньги без спроса? Это же подарок Илье.
— Какому ещё Илье?! — вспыхнула свекровь, сразу забыв про своё «больное» сердце. — Вашему Илье родители Марии ещё сорок тысяч гривен переведут, они не обеднеют! А Ольга тебе родная сестра. У неё дети в школу идут, обувать-одевать их не на что, бывший муж копейки присылает. Машина разваливается, резина лысая, она же убиться может где-нибудь вместе с ребятишками!
Она резко повернулась ко мне и ткнула в мою сторону узловатым пальцем:
— А эта сидит на своих богатствах и трясётся над каждой гривной! В декрете, видите ли, будет, а пуховик ей подавай за двенадцать тысяч гривен! Куда тебе в нём ходить, Мария? В песочницу перед мамочками красоваться? Полежал бы зиму у Ольги, она бы аккуратно поносила, весной вернула. Жадная ты. Никакого в тебе семейного участия нет.
Я молча подошла к комоду, подняла с пола пустой конверт, из которого были вынуты деньги, и развернулась к мужу.
— Максим, я жду, — сказала я. — Либо твоя мать сейчас кладёт деньги обратно и уходит из моей квартиры, либо я вызываю полицию. Мне всё равно, как это будет выглядеть со стороны. Это моя квартира. Мои вещи. И деньги моего ребёнка.
Максим побледнел так заметно, что даже губы у него стали почти бесцветными. По его лицу было видно: внутри началась мучительная борьба. С одной стороны — я, его жена, только что вернувшаяся из роддома с младенцем, хозяйка квартиры, в которой он жил. С другой — мать, годами внушавшая ему, что семья превыше всего и что Ольге всегда надо помогать.
— Маш, ну зачем сразу полиция… — тихо начал он, подходя ко мне и пытаясь положить руки мне на плечи. — Мам просто перегнула. Не так всё поняла. Мам, отдай деньги, правда. Ну зачем ты взяла их без разрешения?
— Не отдам! — резко бросила Тамара Викторовна и демонстративно отвернулась к окну. — Пусть вызывает свою полицию. Пусть позорит меня на старости лет. Пусть все узнают, какого неблагодарного сына я вырастила, если он молча смотрит, как родную мать из-за жены в участок тащат.
Максим тяжело выдохнул, провёл пятернёй по волосам и посмотрел на меня почти умоляюще.
— Маш… Ну хватит, пожалуйста. Ты же видишь, у мамы на Ольге всё клином сошлось, она за неё всю жизнь переживает. Давай сделаем так: пусть эти деньги будут как бы в долг. Ольга потом вернёт, честно. А я, как только получу ближайшую премию, сам всё тебе компенсирую.