— С ближайших выплат я переведу тебе эти пятьдесят тысяч гривен на карту, всё закрою, — торопливо продолжил Максим, словно пытался загладить случившееся одними обещаниями. — Ну не устраивать же скандал в день выписки? У нас сын родился, Мария. Радоваться надо, а не ругаться.
У меня внутри словно щёлкнуло и оборвалось. На мгновение я даже решила, что неправильно его поняла. Мой муж, отец маленького Ильи, стоял передо мной и предлагал просто «войти в положение» после того, как его мать фактически обокрала нашего новорождённого ребёнка.
— То есть для тебя это нормально? — спросила я почти беззвучно, глядя ему прямо в лицо. — Ты сейчас всерьёз предлагаешь сделать вид, будто ничего не произошло? Твоя мать приехала к нам якобы помогать, а сама рылась в моих вещах и вытаскивала из шкафов всё, что ей понравилось. Максим, ты вообще слышишь, что говоришь?
— Мария, я же сказал: я всё верну! — он тоже начал заводиться, голос стал резче и громче. — Зачем ты из-за каких-то бумажек устраиваешь тут представление? Мама уже немолодая, у неё свои взгляды. Перемкнуло её на проблемах Ольги, ну бывает. Она ведь не себе на развлечения эти деньги берёт, а своим внукам, дочери с сыном. Тебе что, для родни жалко?
— Мне жалко для воров! — сорвалась я, уже не пытаясь держать себя в руках. — Дети твоей сестры — это ответственность твоей сестры. Пусть она и думает, как их обеспечивать. А у тебя, между прочим, есть собственный сын!
И в эту самую секунду Илья разразился громким плачем. Будто вся эта ссора, весь яд, весь крик наконец дошли и до него. Тамара Викторовна сидела на кровати с таким выражением лица, словно уже праздновала победу. Она поняла: сын всё ещё пытается оправдать её, прикрыть её поступок разговорами о семье и «добрых намерениях».
— Вот, пожалуйста, докричалась, ребёнка разбудила, — ехидно бросила она, поднимаясь с места. — Сразу видно, образцовая мать. Максим, сынок, я, пожалуй, уйду. Невозможно находиться в такой атмосфере, у меня уже давление скачет. Свои сумки я заберу, раз здесь за каждую тряпку готовы в горло вцепиться.
Она потянулась к клетчатой сумке, в которой лежал мой пуховик.
— Тамара Викторовна, уберите руки от сумки, — сказала я сквозь зубы и шагнула к ней. Потом повернулась к мужу: — Максим, если твоя мать сейчас выйдет из этой квартиры хотя бы с одной моей вещью или с этими деньгами, ты уходишь следом за ней. Сразу. Со всеми своими вещами. И насовсем. Выбирай прямо сейчас: ты муж и отец или мамин хвостик за мой счёт.
Максим застыл. Тамара Викторовна тоже замерла, вцепившись пальцами в ручки сумки. В комнате повисла густая, тяжёлая тишина, которую прорезал только плач Ильи. Муж смотрел на меня, и я впервые за всё это время увидела в его глазах не раздражение, не усталость, не желание замять конфликт, а настоящий страх. Он понял: я больше не угрожаю впустую.
Секунды растягивались мучительно долго. Илья уже не просто похныкивал, а захлёбывался плачем. Мне хотелось бросить всё, подбежать к сыну, взять его на руки, прижать к себе и закрыться с ним в другой комнате.
Но я ясно понимала: если сейчас отступлю, эта женщина вынесет из моего дома всё, что сочтёт нужным, а Максим окончательно решит, что меня можно продавить, стоит только надавить посильнее.
Он переводил взгляд с меня на мать и обратно. На лбу у него выступили мелкие капли пота. Максим прекрасно знал: квартира принадлежит мне. И если дело дойдёт до развода, идти ему будет некуда — разве что в общежитие или обратно к матери в село.
— Мам… — наконец глухо произнёс он, отступая от меня на шаг. — Ты слышишь, что она сказала? Мам, отдай деньги. И вещи достань. Правда, это уже перебор. Ты хочешь, чтобы я без семьи остался?
Тамара Викторовна уставилась на него так, будто родной сын только что прилюдно дал ей пощёчину. От возмущения у неё задрожали щёки, пальцы сжались в кулаки.
— Ах вот оно как, сынок? — взвизгнула она. — Значит, променял родную мать на свою бабу? Я тебя растила, каждую гривну считала, лишь бы ты человеком стал! А ты теперь ради этой… городской вертихвостки готов мать в грязь втоптать? Да пусть выгоняет! Посмотрим, как она одна с этим нагулянным… с этим ребёнком сидеть будет! Посмотрим, как завоет, когда ты уедешь!
— Мама, замолчи! — рявкнул Максим так резко, что она оборвала фразу на полуслове.
Таким я его ещё никогда не слышала.
— Быстро отдала конверт, — жёстко добавил он.
Тамара Викторовна поняла: разыгрывать несчастную обиженную мать больше не выходит. Сын испугался по-настоящему. Она метнула в мою сторону взгляд, полный ненависти, сунула руку в карман своего засаленного фартука, вытащила пачку купюр и с силой швырнула её мне под ноги. Купюры по пять тысяч гривен разлетелись веером по ковру.
— На! Подавись своими деньгами! — прошипела она.
Потом резко наклонилась к клетчатой сумке, дёрнула молнию и принялась вытаскивать мои вещи. Пуховик, кожаную сумку, блузки — всё это она брезгливо бросала на кровать, будто избавлялась от мусора.
— Забирай своё барахло! — процедила свекровь. — Ноги моей больше не будет в этом гадюшнике! Максим, я уезжаю. Прямо сейчас пойду на автовокзал. А ты сиди тут у неё под юбкой, пока она и тебя самого на улицу не выкинет!
Она сорвала с себя фартук, швырнула его на стул и, даже толком не обувшись, в растоптанных туфлях вылетела из квартиры. Входная дверь хлопнула так, что в серванте жалобно задребезжали стёкла.
В комнате стало тихо. Только Илья всё ещё плакал, надрываясь от испуга. Я не сказала Максиму ни слова. Он стоял посреди комнаты как вкопанный, а я прошла мимо него, достала сына из автолюльки и крепко прижала к груди. Малыш почти сразу начал успокаиваться, всхлипывая и утыкаясь носом в моё плечо. Я ушла на кухню.