Один из них всё-таки вырвало из крепления: зонт подпрыгнул, перевернулся и, цепляясь краем за мокрую плитку, покатился вдоль набережной, будто сухой куст по степи. В это время мимо промчалась стайка сумских моржей — почти голые, в одних плавках, зато в вязаных шапках. Они орали что-то радостное и, не сбавляя хода, неслись к серой воде.
— Чокнутые, — мрачно бросил Андрей.
— Не чокнутые, — тихо возразила Татьяна Юрьевна. — Просто им сейчас хорошо.
— Мам, мне сейчас не до этих моржей! — Андрей резко понизил голос и косо глянул на стойку, где Галина Сергеевна с подозрительным усердием вчитывалась в кроссворд. — Виктория ушла. Полину забрала и уехала к своей матери.
— Из-за Луцка?
— Из-за тебя! — вырвалось у него, но он тут же спохватился, провёл ладонью по лицу, словно хотел стереть сказанное. — Нет. Не из-за тебя. Из-за той коробки. Она думала, что это моя премия. А потом ваша Надежда в магазине ей всё рассказала. Что ты три года на рынке носками торговала. Что отец… — Андрей осёкся.
— Что Владимир продал лодку, — спокойно закончила Татьяна Юрьевна. — Я в курсе.
— В курсе?! — он даже отступил на шаг. — И молчала?
— А ты вот кричишь. Видимо, кому-то из нас двоих надо уметь молчать.
Андрей тяжело сел на продавленный диван у стены. Розовый чемодан, оставшийся без поддержки, качнулся и глухо завалился набок. Поднимать его никто не стал.
— Виктория сказала… — Он не смотрел на мать, уставился в пол. — Сказала, если я у собственной матери взял без спроса, значит, и у неё когда-нибудь так же возьму. И что за такого мужа она Полину держать не станет.
— Взял без спроса, — повторила Татьяна Юрьевна. — Вот это уже ближе к правде.
— Да не крал я! Я одолжил! Записку же оставил!
— Одолжают, Андрюша, когда сначала спрашивают.
Порыв ветра ударил в стеклянную дверь так сильно, что та приоткрылась сама. Галина Сергеевна, не выпуская из рук кроссворд, поднялась, подошла и молча подперла дверь стулом, будто всё происходящее её совершенно не касалось.
— Мам… — Андрей поднял глаза.
И в этот миг Татьяне Юрьевне вдруг показалось, что перед ней снова стоит не взрослый мужчина в расстёгнутой куртке, а семилетний мальчишка: коленка в зелёнке, нос распух от слёз, губы дрожат, и взгляд тот самый — когда он приходил на кухню и без слов утыкался лицом ей в фартук.
— Поговори с ней, — попросил он уже почти шёпотом. — Она тебя послушает. Ты же умеешь людей мирить. Всегда умела. Отца с бабушкой. Меня с учительницей. Тётю Ларису с её Валеркой. Поехали, мам, а?
Татьяна Юрьевна отошла к окну. Море накатывало на берег тяжёлыми серыми пластами, разбивалось о парапет и рассыпалось белой пеной.
— Тебе было семь, — сказала она, не поворачиваясь. — Мне тогда от профкома дали путёвку в Запорожье. Первую путёвку за всю жизнь. А твоя бабушка сразу сказала: «Танечка, у меня давление, мне нужнее, а ты молодая, ещё успеешь». И я отдала. Она поехала отдыхать, а я всё лето полола её грядки и закатывала её огурцы.
— Мам, ну при чём здесь это…
— При том. Потом нужны были деньги тебе на брекеты. Потом отцу — на зубы. Потом тебе на свадьбу. Виктории — на шубу. Полине — на садик. Тридцать лет, Андрей, я всё «успевала». Только до моря так и не добралась.
— То есть море тебе теперь дороже моей семьи?! — Он вскочил. — Ты понимаешь, что я её теряю?
— Понимаю.
— И ты вот так меня оставишь? Одного?
Она обернулась. С подоконника взяла маленькое блюдце с инжирным вареньем, забытое ещё со вчерашнего вечера, которое так и не донесла до номера.
— Я тебя не оставляю, — сказала Татьяна Юрьевна. — Я тебя отпускаю. Это разные вещи.
— Красиво звучит! — Андрей горько усмехнулся. — А делать-то мне что?
— Сначала поезжай к отцу. Посмотри ему прямо в глаза. Он ведь тебя на той самой лодке плавать учил, помнишь? Тебе пять было, ты за борт сиганул, а он за тобой — в одежде, с часами на руке. Потом месяц эти часы на батарее сушил. — Татьяна Юрьевна поставила блюдце на стойку и выдержала паузу, словно собиралась сказать самое главное.