— А потом отправляйся к Виктории. Один. Без матери за спиной. И не букетом размахивать, а сказать всё как есть.
— А если она не захочет возвращаться?
— Значит, будешь учиться заплетать Полине косы. Навык полезный, между прочим.
Андрей так и остался стоять посреди холла — рослый, нелепо беспомощный, с расстёгнутой курткой и потерянным взглядом. Наконец он наклонился, подхватил розовый чемодан, будто хотел ещё что-то возразить. Губы дрогнули, но слов не нашлось.
— Ты стала другой, — хрипло произнёс он.
— Нет, сынок, — спокойно ответила Татьяна Юрьевна. — Я просто наконец-то в отпуске.
Он вышел молча и даже не оглянулся. Только колёсики чемодана ещё долго стучали по влажным плитам набережной, пока звук не растворился в сыром морском воздухе.
Галина Сергеевна подняла глаза от кроссворда и постучала карандашом по клеткам.
— Шесть букв. Тот, кто мёрзнет, терпит и не ноет.
— Морж, — отозвалась Татьяна Юрьевна.
— Не подходит. Пять букв.
— Тогда мама.
В кармане халата вдруг завибрировал телефон. Владимир. Первый звонок за двое суток.
— Тань… — В трубке послышался кашель. — Скажи… Андрей к тебе приезжал?
— Приезжал. Уже уехал.
— Понятно. — Он замолчал; где-то рядом глухо бубнил вокзальный громкоговоритель. — Я билет взял. Плацкарт. Верхняя полка, других не осталось. В пятницу утром буду. Встретишь? Ну… если не выставишь обратно.
В пятницу Владимир Николаевич вышел из вагона самым последним. В одной руке держал авоську, а из неё торчал старенький клетчатый термос. На голове красовалась та самая ушанка, которую Татьяна ещё в девяностых обещала однажды безжалостно выбросить.
— Всё-таки надел, — заметила она.
— Надежда донесла?
— Надежда мне докладывает всё. Даже то, о чём я предпочла бы не знать.
До моря они решили пройтись пешком. Ветер к тому времени утих, вода лежала ровная, тяжёлая, оловянная, лишь у самого берега лениво шевелилась мелкая зыбь. Моржи из Сум заметили их из прибоя и замахали так радостно, будто встречали давних приятелей.
Владимир Николаевич шёл, глядя себе под ноги.
— Андрей у меня ночевал, — сказал он наконец. — В гараже сидели. Пусто там теперь, звонко… Он плакал, Тань. Прямо как в детстве, когда я его из воды вытащил.
— А утром?
— Утром поехал к Виктории. Сам. Сказал, цветов покупать не станет, потому что мать запретила.
— И что она?
— Не знаю. Пока не звонил.
Татьяна Юрьевна лишь кивнула. Молчание тоже бывает ответом. И не всегда самым плохим.
На всей набережной работал только один киоск — с горячей кукурузой, чурчхелой и печеньем. Татьяна купила жестяную коробку. Синюю, с мельницами на крышке.
— Снова? — Владимир Николаевич приподнял бровь.
— Снова.
Они устроились на сырой скамейке. Он отвинтил крышку термоса, налил в неё чаю и протянул жене. Она пересыпала печенье в пакет, а крошки смахнула на парапет. Чайки мгновенно сорвались с воды, налетели шумной стаей, закричали, затеяли спор, точно родственники за праздничным столом.
Владимир Николаевич пошарил в кармане, вытащил помятую купюру в сто гривен и опустил её в пустую коробку.
— Это ещё что? — спросила Татьяна Юрьевна.
— Первый взнос. На новую лодку.
Она поставила крышку-стаканчик на скамейку, порылась в кошельке, нашла монету в десять гривен и положила рядом. Жесть звякнула так звонко, что звук разлетелся по всему пустому пляжу.
— А это — на море. На следующий ноябрь.
— Одна поедешь?
Татьяна посмотрела на мужа: на нелепую ушанку, на обветренные руки с цыпками, на человека, который двадцать лет красил их безымянную лодку.
— Вдвоём, Володя. Хватит мне одной по курортам разъезжать.
Он закрыл коробку и спрятал её за пазуху осторожно, почти торжественно — так когда-то держал на руках маленького Андрея.