«Меня гражданский муж выгнал» — прошептала беременная девушка, уже третьи сутки сидевшая на промозглом вокзале

Так жалко её — бесчеловечно оставлять одну.

Нашлось у меня и плотное шерстяное одеяло, и чистая ночная рубашка — на Юлии она, конечно, висела мешком, зато была сухая, мягкая и пахла свежестью. Я усадила ее за стол, налила горячего куриного бульона, подала сухарики, а потом завернула в теплый плед у телевизора. На экране тянулась какая-то старая черно-белая мелодрама, но нам обеим было не до кино. Расспросы я отложила до утра: видела, что девочка держится из последних сил.

Ночевать я постелила ей в гостиной на широком диване. Сама ушла в спальню, легла, но долго не могла уснуть. Прислушивалась к редким звукам за стеной и вдруг поймала себя на мысли, что квартира уже не кажется такой гулкой и сиротливой.

Утром, за завтраком, когда запах свежего кофе разогнал остатки ночной тоски, Юлия наконец заговорила. Говорила негромко, будто каждое слово давалось ей с трудом.

— Мне всего двадцать один, Надежда Юрьевна. Я сюда из соседнего села приехала, в областной центр. Жила там с мужчиной… ну, гражданским мужем. Антон его зовут. Родителей у меня давно нет — умерли, когда я еще совсем маленькая была. Меня тетка Валентина поднимала, царствие ей небесное. Строгая была, но добрая и честная. Недавно ее инсульт разбил, похоронили. А ее дети дом почти сразу продали. Вот я к Антону тогда окончательно и перебралась.

Юлия умолкла и стала водить ложечкой в чашке, хотя сахар давно растаял. Руки у нее мелко подрагивали.

— Выходит, не самый надежный человек был твой Антон? — осторожно спросила я, чтобы не напугать ее прямотой.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— Ненадежный. Пил. Когда трезвый — мастер от Бога, любую машину мог разобрать и собрать, хоть ночью разбуди. А выпьет — будто другой человек. Злой, страшный. Я как узнала, что беременна, думала: может, одумается, семья ведь будет. Только хуже стало. Совсем с цепи сорвался. Ревновал ко всем подряд, кричал, кулаками в стены бил. Твердил, что ребенок не от него, что я на стороне нагуляла. А потом просто выставил меня. Сказал, чтобы и духу моего в его доме не было. Вещи во двор вышвырнул, как мусор.

— Господи… — у меня даже в груди сжалось. — И куда же ты подалась?

— Сначала у соседей перебивалась. День там, день тут. Все надеялась: проспится, успокоится, назад пустит. Осень уже, холодно, а мне с животом по чужим углам шататься стыдно. Но он даже калитку не открывал. Собаку спускал, представляете? А потом люди добрые шепнули, что правда совсем другая. Он с нашей односельчанкой, Дианой, давно крутит. Еще с весны. Просто ждал повода, чтобы меня выгнать и себя виноватым не чувствовать. Я поняла, что возвращаться некуда. Собрала узелок, пересчитала последние шестьсот гривен в кошельке — и поехала на вокзал. Доехала сюда, а обратный билет брать не стала. Только что дальше делать — не знаю. Срок у меня большой, врач говорил: недели три-четыре осталось. Если бы не вы…

Она осеклась. Воздуха ей будто не хватило. Юлия посмотрела на меня огромными глазами — в них было столько испуга, беспомощности и благодарности, что у меня все внутри перевернулось. Оставить такую девчонку одну на улице я бы не смогла. Ни по совести, ни по сердцу.

— Ничего, Юленька, — сказала я как можно увереннее. — Мир не без добрых людей. Прорвемся. Места нам с тобой хватит, а дальше разберемся.

В тот же день я обзвонила старых знакомых и бросила среди них клич о помощи.

Бонжур Гламур