— В твоей работе, — произнес он, глядя на меня мягко и открыто, — есть одна редкая особенность. Ты не воюешь с природой и не пытаешься подчинить ее чертежам. Ты будто находишь с ней общий язык. Такое не каждому дано.
Эти слова попали прямо в самое сердце. Не потому, что звучали красиво, а потому, что в них было то, чего мне годами не хватало рядом с близкими людьми, — настоящее признание и уважение без насмешки, без снисходительности, без попытки обесценить.
Наше сближение происходило неторопливо, почти незаметно, как весной раскрываются почки на ветках. Сначала мы чаще оказывались за одним столом во время обеда, потом начали задерживаться после работы, бродить по вечерним улицам, еще укрытым снегом, и греть ладони о стаканчики с кофе из маленьких пекарен. Кирилл никогда не давил, не торопил меня, не требовал решений и обещаний. Рядом с ним я впервые за долгое время чувствовала себя спокойно — так, будто мне не нужно быть настороже каждую минуту.
С того дня, когда я сняла кольцо и оставила его на столе, прошло уже полгода. Весна окончательно вступила в город: снег сошел, воздух наполнился запахом влажной земли, набухшей коры и молодой зелени. Работа над восстановлением старой усадьбы близилась к завершению, и вся наша команда готовилась к торжественному открытию парка.
В тот вечер я задержалась в офисе дольше обычного. Кирилл хотел проводить меня, но его внезапно оставили на совещание, и я решила, что спокойно доберусь сама. На улице было тепло и тихо. Я шла медленно, наслаждаясь этим редким состоянием, когда день уже закончился, а тревоги будто растворились в мягком весеннем воздухе.
Но возле подъезда я увидела темную фигуру.
Сердце неприятно дернулось. На скамейке, согнувшись и опустив голову, сидел человек, которого я узнала раньше, чем он поднял лицо.
— Наталья, — хрипло произнес Денис и тяжело встал мне навстречу.
Я остановилась под фонарем и несколько секунд молча смотрела на него. От того уверенного, ухоженного мужчины, каким он привык казаться, почти ничего не осталось. Пальто было мятым, лицо осунулось, под глазами лежали темные круги, а взгляд стал каким-то загнанным и потухшим. Казалось, за эти месяцы он постарел не меньше чем на десяток лет.
— Что ты здесь делаешь, Денис? — спросила я ровно.
Страха не было. Злости тоже. Только усталое недоумение.
— Жду тебя, — он попытался изобразить улыбку, но вышло беспомощно и жалко. — Уже, наверное, часа два. Нам нужно поговорить. Прошу, не уходи сразу.
Я выдохнула и поправила сумку на плече.
— Говори. Только недолго. Я очень устала.
Он сделал шаг ко мне, словно надеялся ухватиться за меня, как за последнюю возможность выбраться из чего-то страшного.
— Наталья, я был идиотом. Полным идиотом. Господи, каким же слепым я был… Ты во всем оказалась права. Абсолютно во всем.
Он замялся, провел ладонями по лицу, будто пытался стереть с него растерянность и стыд.
— Мама переехала ко мне буквально на следующий день после твоего ухода. Я думал, ничего сложного не будет. Ну будет жить в другой комнате, готовить, смотреть свои передачи… Я правда считал, что справлюсь. Но она заняла собой весь дом. Все пространство. Всю мою жизнь.
Дальше он заговорил быстро, сбивчиво, будто боялся, что я развернусь и уйду, не дослушав. Денис рассказывал, как Валентина Сергеевна начала следить за каждым его шагом. Звонила ему на работу по десять раз в день, устраивала сцены, если он задерживался хотя бы на пять минут, выбрасывала его вещи, потому что они, по ее мнению, были «неподходящими». Запретила встречаться с друзьями, объявив их дурным влиянием.
— Она лезет в мой телефон, Наталья! — в его голосе прорезалось отчаяние. — Я взрослый человек, а живу будто под надзором. Стоит мне сказать, что хочу побыть один, у нее сразу сердце, слезы, врачи, упреки, что я неблагодарный сын. Я больше не выдерживаю. Я задыхаюсь в собственной квартире.
Я слушала его и неожиданно понимала, что внутри не поднимается ни прежняя боль, ни желание спорить, ни злорадство. Было только слабое сочувствие — такое, какое испытываешь к чужому человеку, который сам загнал себя в беду.