А если общение с нами для тебя — одно сплошное унижение, может, лучше тебе пока к нам не приходить?
— Ты… ты меня выгоняешь? — Валентина Сергеевна будто окаменела на месте.
— Я никого не выгоняю, — Кира медленно покачала головой. — Я просто заканчиваю этот разговор. Ты переступила порог нашего дома не с теплом и не с желанием понять, а с упрёками и обидными словами. Мы тебя не приглашали сюда для скандала. Мы не сделали тебе ничего плохого. Но я не позволю унижать моего мужа. Никому. Даже тебе, мама. Уходи.
— Кира! — Валентина Сергеевна шагнула вперёд и потянулась к дочери, но та отступила на шаг.
— Пожалуйста, уходи, — произнесла Кира уже тише, однако в её голосе не осталось ни капли сомнения.
Даниил без единого слова подошёл к двери и распахнул её. Он не смотрел на тёщу, опустил глаза и больше не вмешивался.
Валентина Сергеевна вышла в подъезд медленно, словно её только что окатили ледяной водой. За спиной глухо захлопнулась дверь, щёлкнул замок. Она осталась на лестничной площадке одна и смотрела на облупившуюся краску, за которой остались её дочь, зять и внук.
В груди всё бурлило — обида, злость, унижение. Как они могли? Как Кира посмела выставить за дверь собственную мать из-за какого-то балагура?
На улице было сыро и пасмурно. Мелкий дождь висел в воздухе серой пеленой. Валентина Сергеевна побрела к остановке, почти не разбирая дороги и не замечая, как наступает прямо в лужи.
Мысли прыгали, цеплялись одна за другую. Перед глазами снова возникал Даниил — спокойный, уверенный, без прежней робости. Потом лицо Киры — непривычно твёрдое, гордое, будто она впервые открыто встала рядом с мужем против всего мира. И ещё эти слова про половину её годовой пенсии.
Неужели он и правда столько получает? А её хвалёные представления о приличной работе — что они ей дали? Старую квартиру в панельном доме, участок, который постоянно требует ремонта, и пенсию, которой хватает только на самое необходимое?
Она вспомнила, как Даниил раньше приезжал к ним на дачу: вечно в пятнах масла, то возился со старым мотоциклом, то чинил проводку, то мастерил что-то во дворе. Тогда он улыбался по-настоящему, и глаза у него светились так, как никогда не светились, когда речь заходила о заводе.
А на юбилее у Ирины Павловны этот же огонь был в нём снова. Он держал зал, шутил, подхватывал настроение гостей, заставлял людей смеяться, петь и танцевать. Возможно, именно там он и был на своём месте.
Вернувшись домой, Валентина Сергеевна долго сидела в кресле, не включая телевизор и почти не двигаясь. Уже вечером позвонила Ирина Павловна. Голос у неё был бодрый, довольный. Она поблагодарила за подарок, а потом как бы между прочим сказала:
— Валентина, а зять у тебя — настоящее сокровище! Такой праздник устроил, до сих пор все вспоминают. Гости в полном восторге. Сказал, если для своих понадобится скидка, можно обращаться. Мы его уже к моей сестре на серебряную свадьбу пригласили. Талант, что тут скажешь!
Валентина Сергеевна что-то невнятно пробормотала и поспешила завершить разговор.
«Талант», — ещё долго звучало у неё в голове.
Ирина Павловна, с её простым и трезвым взглядом на жизнь, не увидела в профессии Даниила ничего постыдного. Она увидела радость, умение, праздник. А Валентина Сергеевна заметила только одно: картинка в её голове не совпала с реальностью.
Так она просидела до позднего вечера. Внутри упрямо спорили гордость, обида и холодный, неприятный стыд. Стыд за сказанные слова. За то, что она смотрела на Киру и Даниила не как на взрослых живых людей, а как на набор обязанностей и правил: должен, не должен, прилично, неприлично.
На следующий день Валентина Сергеевна долго ходила по квартире, то брала телефон, то снова откладывала его. Наконец набралась решимости и позвонила Кире. Дочь ответила не сразу. Голос её прозвучал осторожно.
— Кира, доченька… — Валентина Сергеевна сама услышала, как дрогнули её слова. — Я звоню попросить прощения. Я была неправа. Повела себя глупо, жестоко. Прости меня.
На другом конце молчали.
— Я всё обдумала, — продолжила она, с трудом подбирая фразы. — Вы правы. Это ваша семья и ваша жизнь. А Даниил… он молодец, что нашёл своё дело. Передай ему, пожалуйста, что я не хотела его ранить. Хотя нет, хотела — в тот момент хотела. Просто не понимала, что говорю. Меня так воспитали, я привыкла всё мерить старыми мерками.
— Мам… — голос Киры стал мягче. — Спасибо, что позвонила. Для меня это правда важно. Даниил всё понимает. Он не держит зла.
— А Егор как? — неуверенно спросила Валентина Сергеевна.
— Хорошо. Сегодня в садике. Мам, приходи в субботу. Я блинов напеку, посидим спокойно.
— Приду, — выдохнула Валентина Сергеевна, и ей вдруг показалось, будто с плеч сняли тяжёлый камень. — Конечно, приду.
Вечером она открыла шкаф и долго перебирала вещи на верхней полке. В одной из коробок нашла старый галстук, принадлежавший её покойному мужу, отцу Киры. Красивый, шёлковый, глубокого вишнёвого оттенка.
Валентина Сергеевна осторожно сложила его и задержала ладонь на ткани. Может, Даниилу пригодится для работы? Вдруг он будет вести какой-нибудь серьёзный банкет, где такой галстук окажется как раз к месту.
Она ещё раз провела пальцами по гладкому шёлку и положила галстук на видное место, чтобы не забыть взять его с собой в субботу.
За окном всё так же моросил дождь, но в квартире Валентины Сергеевны будто стало немного светлее.