Сумму под турецкими снимками он указал сам, прямо в подписи к публикации. Отдельно я положила фотографию машины возле школы — апрель.
Оксана зашла ко мне после своей смены. Увидела разложенные листы, наклонилась над столом и тихо присвистнула.
— Света, ты будто уголовное дело оформила.
— Почти.
— К адвокату понесёшь?
— Нет. К приставу.
— К приставу? С распечатками из соцсетей?
— Это не просто картинки, — ответила я. — Это подтверждение того, что человек живёт совсем не так, как рассказывает. Он заявляет, что доходов нет, а сам ездит, отдыхает, машину содержит. Юрист объяснил: по таким материалам пристав может сделать запросы в банки, налоговую, в регистрационные базы по автомобилям. Если машина оформлена на Дмитрия, значит, это имущество. На него можно наложить арест из-за долга.
Оксана ничего не сказала. Только смотрела на папку.
— И есть ещё один момент, — добавила я тише. — Я знаю, где он работает. У Андрея на Промышленной. Уже три года. Без официального оформления.
— И что ты собираешься делать?
— Напишу Андрею. Спокойно, без истерик. Сообщу, что у него трудится человек с задолженностью по алиментам миллион двести. Что приставы имеют право прийти с проверкой. Если он оформит Дмитрия официально или хотя бы перестанет платить ему в конверте, к нему самому вопросов не будет. А если продолжит скрывать работника — штраф за неоформленного сотрудника. До пятидесяти тысяч.
Оксана медленно опустилась на стул.
— Света, ты правда готова на это?
— Пять лет, Оксан. Ни одной нормальной выплаты. Три суда. А он ещё и смеётся.
— Но Андрей-то здесь при чём?
— При том, что выдаёт ему деньги мимо кассы. И тем самым помогает прятать доходы от моего ребёнка.
Оксана покачала головой.
— Ты можешь оставить его без работы. Тогда он вообще платить не будет.
— Он и сейчас не платит.
— Алина ведь любит отца.
Я замолчала. Вот это было единственное, что могло меня удержать. Алина действительно его любила. Он дарил ей кроссовки, покупал телефоны, водил в кино. Она не знала, что за эти пять лет набежал долг в миллион двести. Для неё он оставался весёлым папой выходного дня.
— Знаю, — сказала я наконец. — Но у меня тридцать восемь тысяч на месяц. Четырнадцать уходит за квартиру. Я два года не могу попасть к стоматологу. Один и тот же пуховик ношу уже четвёртую зиму. А он летит в Турцию за двести восемьдесят тысяч и ставит под фото смайлик с короной.
Оксана допила чай, поднялась.
— Решай сама. Только будь осторожна.
Когда она ушла, я ещё долго сидела рядом с папкой.
Пальцы заледенели. Я несколько раз сжала кулаки и разжала ладони, будто пыталась вернуть себе чувствительность. Потом открыла ноутбук.
Письмо Андрею я составила максимально корректно. Никаких угроз, никаких оскорблений. Только факты: Дмитрий работает у вас без оформления, имеет крупную задолженность по алиментам, исполнительная служба вправе проверить предприятие. Прошу принять меры.
Я перечитала текст дважды и нажала «отправить».
Потом просто смотрела в монитор. Курсор мигал в пустом окне. Письмо ушло. Назад его уже не вернуть.
Ощущение было странным. Все эти годы я действовала «правильно»: суды, заявления, приставы, жалобы, копии, печати. Делала всё по инструкции, а результата не было. И вдруг одно письмо перевернуло что-то внутри. Это была не радость и не облегчение. Скорее страх. Но не тот, от которого цепенеешь. Другой — который подталкивает сделать следующий шаг.
Оксана ещё спрашивала: «А если Андрей сразу расскажет Дмитрию?» Конечно, расскажет. Дмитрий позвонит. Будет кричать. Скажет, что я разрушила ему жизнь. А я отвечу: он сам начал её разрушать. Тогда, пять лет назад, когда впервые решил не платить.
Позже я аккуратно собрала всё обратно: двадцать шесть распечатанных скриншотов, две мои фотографии, расчёт долга, копии трёх судебных решений.
На следующее утро я поехала к приставу.
Женщина за столом была лет тридцати пяти. Уставшее лицо, тёмные тени под глазами, стопки бумаг вокруг. Она сначала посмотрела на папку, потом на меня.
— Это всё с его страницы?
— Да. Профиль открытый. На каждом листе дата, источник и пояснение.
Она стала листать. На снимках из Турции задержалась.
— Сумму он сам указал?
— Да. Двести восемьдесят тысяч за двоих. В подписи под фотографией.
Пристав приподняла брови.
— А это? — она ткнула пальцем в фото из автосервиса.
— Место, где он работает. «Андрей-авто» на Промышленной. Неофициально, уже три года. Мне дочь сказала.
— Само по себе это ещё не доказывает трудоустройство.
— Понимаю. Но вы можете направить запрос. Проверить.
Она закрыла папку и несколько секунд молча на меня смотрела.
— Запросы я отправлю. В банки, налоговую, по транспортным базам. Если автомобиль оформлен на него, наложу арест. По счетам — тоже. Ограничение на выезд можно ставить: основание есть, долг больше десяти тысяч.
— Миллион двести, — уточнила я.
— Тем более.
На улицу я вышла с ватными ногами. Села на скамейку возле крыльца и просидела там минут десять. Руки дрожали. Не от испуга — от осознания, что я наконец это сделала.
Пять лет я ждала, что механизм заработает сам. Трижды ходила в суд. Забирала документы с гербовыми печатями. И каждый раз всё оставалось как прежде.
А теперь я пришла сама. Без адвоката. Без нового суда. Просто с папкой распечаток.
Вечером позвонила Алина.
— Мам, мы с папой сегодня в кино ходили. На новые «Звёздные войны». Он мне большой попкорн взял.
— Хорошо, — ответила я.
— Ты какая-то странная. Что случилось?
— Просто устала. Ложись уже, поздно.
— Ладно, мам, спокойной ночи.