— Жизнь, значит, положил? — Наталья коротко, безрадостно усмехнулась и медленно посмотрела на свекровь. — Тогда давайте уже разберёмся, кто здесь чем жертвовал и за чей счёт. За последний месяц наш уважаемый «кормилец» внёс в общий семейный бюджет ровно ноль гривен. Всю свою зарплату — шестнадцать тысяч восемьсот гривен — Андрей пустил на первый платёж за титановые диски для машины и на погашение собственного кредита за телефон. А продукты, которые ещё несколько минут назад стояли на этом столе, обошлись в три тысячи четыреста гривен. Я расплатилась за них своей картой сегодня днём, в супермаркете за углом. Чек лежит в прихожей на тумбе. Можете пройти и внимательно изучить каждую позицию.
Валерия растерянно хлопнула ресницами, потом опустила взгляд в скатерть и принялась нервно мять бумажную салфетку, будто та могла спасти её от неловкости.
— Ты, Андрей, говоришь, что здесь распоряжаешься? — Наталья продолжала тем же ровным, почти ледяным голосом. — Прекрасно. Раз уж ты такой командир за этим столом, начни командовать чистой скатертью. Потому что ни сам стол, ни эта скатерть, ни еда, которую ты только что так эффектно с неё смахнул, тебе не принадлежат. Ты даже на картошку, в которой искал какие-то комки, не заработал. Ты привёл своих родственников в чужую квартиру, пообещал им чужие квадратные метры и попытался поставить меня на место бесплатной прислуги, которая должна молча терпеть твои спектакли.
Андрей замер посреди кухни, руки повисли вдоль тела. От его недавней самоуверенности не осталось и следа. Вся показная грозность, вся эта дешёвая поза хозяина мгновенно рассыпалась. Перед матерью и сестрой стоял уже не глава семьи, а растерянный, жалкий мужчина, у которого только что на глазах сорвали нарядную маску.
— Наташ… ну зачем ты так… при всех, — прохрипел он, облизывая пересохшие губы. — Мы же могли потом поговорить. Нормально, спокойно, без свидетелей. Для чего это всё устраивать?
— Устраивать начал ты, — отрезала Наталья. — В тот самый момент, когда стукнул кулаком по моему столу. Ты хотел доказать родне, кто в доме главный? Доказал. Все посмотрели. А теперь наш праздничный ужин официально закончен.
Она повернулась к свекрови и Валерии. Обе сидели перед пустыми фарфоровыми тарелками, словно их только что окатили ледяной водой.
— Одевайтесь, — сказала Наталья. — Такси я вызывать не стану. До остановки дойдёте пешком. Свежий воздух полезен.
Свекровь с трудом поднялась со стула. Губы у неё дрожали, она сжимала их так сильно, что лицо стало почти серым. Обида распирала её изнутри, но в глазах уже прятался настоящий страх. Спорить сейчас с этой спокойной, уверенной женщиной было небезопасно: Наталья не кричала, не металась, не оправдывалась — и именно это пугало сильнее всего.
— Пойдём, Валерия, — глухо бросила мать, стараясь даже не смотреть в сторону сына. — Больше я в этот притон ни ногой. Ещё приползёшь извиняться, да только поздно будет! Всю жизнь на моём мальчике едешь, неблагодарная!
— Всего доброго, — сухо ответила Наталья и показала рукой на коридор.
Собирались они в тяжёлой, почти похоронной тишине. Валерия торопливо натягивала сапоги и злилась на заевшую молнию. Свекровь куталась в пальто, шумно вздыхала, цеплялась пальцами за край тумбы и всем видом изображала смертельно оскорблённую женщину. Андрей стоял в кухонном проёме, втянув голову в плечи, и не решался поднять глаза ни на мать, ни на жену.
Когда тяжёлая входная дверь наконец захлопнулась за гостями глухим щелчком, квартира будто выдохнула. В ней сразу стало свободнее, прохладнее и чище.
Наталья вернулась на кухню. Включила чайник, сполоснула ладони под струёй холодной воды и спокойно достала из холодильника белое блюдо. Мясо ещё хранило мягкое тепло, пахло чесноком, травами и запечённым соком. Она отрезала себе два ровных сочных ломтя, добавила рядом ложку воздушного картофельного пюре и несколько плотных маринованных груздей.
В дверях бесшумно появился Андрей. Он переминался с ноги на ногу, засунув руки в карманы домашних штанов, и голодным взглядом следил за тарелкой в руках жены.
— Наташ, — тихо позвал он, шаркнув тапком по линолеуму. — Ну ты же сама понимаешь, погорячилась. Сильно перегнула при маме. Я просто хотел авторитет сохранить. Чтобы они видели, что у нас всё нормально, солидно. Ты же знаешь, мама вечно на меня давит из-за Валерии.
Наталья даже головы не повернула. Она поставила тарелку на маленький круглый столик возле окна, села на мягкий табурет и аккуратно разложила на коленях салфетку.
— Авторитет стоит ровно столько, сколько человек сам способен заработать и за что готов отвечать собственными поступками, — спокойно произнесла она, подцепляя вилкой кусочек мяса. — А не чужой квартирой, чужими продуктами и чужими деньгами. Твой сегодняшний ужин остался там же, где и твои мечты о командовании.
— И что мне теперь, голодным ложиться? — в его голосе прорезалась капризная, почти детская обида. — Я с утра почти ничего не ел. Только пирожок на заправке.
— В хлебнице осталась половина буханки чёрного хлеба, который ты сам требовал к столу, — Наталья посмотрела в тёмное окно, за которым медленно кружились первые редкие снежинки. — Воду можешь налить из-под крана. Она пока бесплатная. А завтра утром возьмёшь выписки по своим кредитам и поедешь к маме с сестрой объяснять, на какие средства ты собирался их содержать. И если до конца недели я не увижу твою долю за коммунальные платежи за последние три месяца, твои чемоданы будут ждать тебя на лестничной площадке. В том же составе, в каком ты когда-то занёс их сюда.
Андрей ещё с полминуты стоял рядом, явно надеясь, что Наталья смягчится, привычно вздохнёт, махнёт рукой и подвинет к нему тарелку или сковороду. Но она спокойно резала мясо ножом, запивала его ягодным морсом и всем своим видом показывала, что мужа в этом кухонном пространстве больше не существует.
Наконец он тяжело вздохнул и поплёлся к спальне, шаркая подошвами по полу. Дверь за ним закрылась тихо, почти виновато.
Наталья откинулась на спинку табурета и медленно выпустила из груди накопившуюся за день усталость. Жаркое вышло превосходным — мягким, сочным, нежным, почти тающим во рту. А в квартире стояла редкая, благословенная тишина. Чистая тишина, которую больше никто не смел рвать глупыми криками, чужими претензиями и ударами кулака по её столу.