Он не поддаётся гниению, лишь темнеет сверху. Если осторожно снять верхний слой, под ним окажется почти нетронутая древесина.
— Почти новая, — тихо повторила она.
— Совсем новой уже не станет. Зато останется подлинной.
Она молча кивнула и провела ладонью по краю буфета. Дерево, несмотря на прохладу мастерской, оказалось тёплым. Это неожиданно действовало на неё успокаивающе.
Позже они вернулись в кафе «У маяка» и уже в сгущающихся сумерках пили чай. Он рассказывал о буфетах и комодах, что прошли через его руки за последние десять лет. Говорил просто, без лишних слов, точно. Она слушала и думала о том, как хорошо, когда человек по-настоящему увлечён своим делом. Когда это слышно в каждом предложении.
— А вы любили бухгалтерию? — неожиданно спросил Тарас.
Вопрос застал её врасплох. Раньше никто не интересовался этим.
— Я была хорошим бухгалтером, — ответила она после паузы. — Но чтобы любить… скорее нет. Это было дело, которое я умела делать. А это не одно и то же.
— Да, разница есть, — согласился он.
— А здесь… — Она на мгновение задумалась. — Здесь я просыпаюсь в четыре утра и не считаю, что это рано. Просто встаю — и всё.
— Наверное, в этом и суть, — сказал Тарас.
— В чём?
— В том, чем хочется заниматься. Когда время перестаёт иметь значение.
Она посмотрела в окно, где темнело море, и подумала, что, пожалуй, так и есть. Она ещё не знала, как это назвать, да и не спешила с определениями. Ей просто было спокойно. И этого хватало.
В мае она на несколько дней поехала к сестре в Херсон. Первая поездка за три месяца. Ганна, младшая на пять лет, встретила её на вокзале вместе с мужем и двумя уже взрослыми детьми. Обняла крепко, долго не отпускала.
— Ты похудела, — заметила Ганна.
— Работа физическая.
— И выглядишь отлично. Лет на десять моложе.
— Не преувеличивай.
— Ничего я не преувеличиваю. У тебя глаза другие.
— Какие?
— Живые, — просто ответила Ганна.
Дарина вспоминала эти слова в поезде по дороге назад, глядя в тёмное отражение в стекле. Живые глаза… Значит, раньше были иными. Когда это изменилось, она не могла точно сказать. Наверное, постепенно. Не сразу — по капле, пока однажды не замечаешь, что кувшин опустел.
Теперь он снова наполнялся. Медленно, как всё настоящее.
В конце мая Александр так и не появился. И в июне тоже. Она не ждала его, но иногда невольно вздрагивала, замечая мужчину в похожей куртке. Это быстро проходило. Просто тело ещё хранило старую привычку. Порой оно помнит дольше, чем разум.
Василий в июне расширил ассортимент. Появились медовые коржики — «настоящие», как он говорил, — и «морские» пирожки с рыбой по его собственному рецепту. Дарина теперь вела расчёты с поставщиками. Её опыт бухгалтера оказался кстати, но теперь цифры приносили удовольствие, а не усталость: это было её дело, а не чужое.
— Вы понимаете, что незаменимы? — как-то сказал Василий, когда она свела квартальные отчёты.
— Это преувеличение. Незаменимых не бывает.
— В теории — да. А на практике у меня ещё не было помощницы, которая и тесто замесит, и баланс сведёт.
— Жизнь многогранна, — улыбнулась она.
— Вот именно, — подтвердил он.
Тарас стал заглядывать в пекарню почти каждую неделю. Иногда после закрытия они выходили на набережную — без предварительных договорённостей, просто так получалось. Разговаривали обо всём и ни о чём. Он делился новостями о буфете, она — о рецепте, который никак не удавался. Порой шли молча по влажному песку, оставшемуся после отлива.
Она привыкала к нему постепенно. Без вспышек и головокружения. Просто замечала, что с его появлением внутри становится тише. Что ей больше не нужно подбирать слова. Что его молчание не давит, а словно создаёт устойчивую почву под ногами.
В начале июля она спросила:
— Тарас, вы когда-нибудь были женаты?
Он немного помолчал, глядя на море.
— Был. Давно. Мы расстались лет двенадцать назад. Мирно. Просто стали разными людьми, которым не обязательно быть вместе.
— Так бывает.
— Бывает. Мы иногда переписываемся. Она в Киеве, у неё всё хорошо. Я рад за неё.
— Это хорошо, — сказала Дарина.
— А у вас?
— У меня официального брака не было. Гражданский. Двадцать лет.
Она впервые произнесла это при нём вслух — без подробностей, как сухой факт.
— Долго, — заметил он.
— Долго.
Больше в тот день они к этому не возвращались.
Август в Черноморске выдался мягким: ни зноя, ни холода. Море прогрелось настолько, что в него можно было заходить без содрогания. Впервые она искупалась ещё в конце июля, держась ближе к берегу. Вода оказалась солёной, пронзительно живой, такой настоящей, что она рассмеялась прямо в волнах.
Василий видел это с набережной. Сделал вид, что ничего не заметил, но позже, когда она вытирала волосы полотенцем, сказал:
— Море лечит. Только аккуратно. Оно ничего лишнего не обещает.
— В этом его честность, — ответила она.
К августу её яблочный пирог с корицей стал фирменным. Она пекла его по воскресеньям. Василий утверждал, что разбирают его быстрее всего. Она тихо гордилась этим — по-детски, без лишней бравады.
В первое воскресенье августа она пригласила Тараса на чай. Впервые — к себе в мансарду. Он пришёл с небольшим свёртком: внутри оказалась деревянная рамка с тонкой резьбой. Старинная, но тщательно отреставрированная.
— Пригодится, — сказал он.
— Спасибо. Поставлю пока на полку. Потом вставлю фотографию.
— Какую?
— Море. Я снимала его в марте, когда оно было серым. Мне тогда особенно понравилось.
— Серое?
— Честное, — уточнила она.
Он взглянул на рамку и кивнул.
— Подойдёт.
Они сидели за маленьким столиком у окна. Пирог стоял между ними, ещё тёплый. За стеклом шелестели кроны деревьев. Она разлила чай, и аромат яблок с корицей смешался с лёгким запахом дерева от рамки.
— Тарас, — неожиданно спросила она, — вам здесь не тесно?
Он оглядел мансарду.
— Нет. Здесь всё по размеру.
— По размеру?
— Кому-то нужно пространство, чтобы дышать. А кому-то достаточно вот такого — своего, правильного места.
Она поняла, что речь не только о комнате.
— Раньше я думала, что мне нужно много, — сказала она. — Просторная квартира, стабильность, чтобы всё было устроено. А потом оказалось, что мне достаточно вот этого. — Она кивнула в сторону окна, где за крышами угадывалась набережная. — И работы, пахнущей хлебом.
— Это уже немало, — заметил Тарас.
— Немало, — согласилась она.
Она отрезала ему кусок пирога. Он попробовал.
— Очень хорошо.
— Василий подсказал добавить корицу.
— Василий мудрый человек.
— Да.
Некоторое время они молчали. За окном прошелестело — то ли птица, то ли ветка. Море в тот день, вероятно, было синим. Его не было видно, но солоноватый воздух проникал через приоткрытую форточку.
— Дарина, — сказал Тарас, — вы не против, если я буду иногда заходить? Просто так.
Она подняла глаза. Он смотрел спокойно, ничего не требуя.
— Не против.
— Хорошо.
Он взял ещё кусок пирога, она подлила чаю.
— Страшно было, — вдруг произнесла она сама не ожидая от себя этих слов. О Александре, об апреле, о разговоре у калитки.
Он не стал уточнять, о чём именно.
— А сейчас? — тихо спросил он.
Она посмотрела в окно. Берёза покачивала ветвями. Где-то вдалеке гудел паром, уходящий в открытое море.
— А сейчас… — Она чуть помедлила. — Не знаю. Но пирог получился.
Он ничего не ответил, только кивнул.
И они сидели в тишине мансарды, с горячим чаем и яблочным пирогом с корицей. А где-то за крышами, за берёзой, за улицей было море — холодное, настоящее, не обещающее лишнего, но всегда остающееся на месте.
Источник
Имя *
Email *
Комментарий
Сохранить моё имя, email и адрес сайта в этом браузере для последующих моих комментариев.