Ольга ассистировала ему так, будто отбывала неприятную повинность: без прежней оживлённости, без улыбок и без желания подсказывать лишний раз. Теперь каждая неровно отрезанная пластинка сыра казалась ей не бесплатным лакомством с чужого стола, а маленьким кусочком того самого счёта, который безжалостно пробил дыру в их семейных расходах. Даже еда, казалось, застревала у неё в горле.
Утром следующего дня, ясным и по-летнему тёплым, мы с Андреем решили больше не тянуть и официально ввели новые порядки в нашем самодельном «оздоровительном пансионате».
— Последние четыре дня живём на раздельном питании, — объявила я за завтраком тоном, не допускающим обсуждений, и спокойно размазывала по ломтю свежего хлеба домашнее сливочное масло. — Наши простые деревенские продукты остаются для нас. А вы, дорогие гости, покупаете свои изыски и готовите себе отдельно. У нас, между прочим, теперь строгий лечебный режим.
— Это ещё что за режим такой? — мрачно пробурчал Виктор, лениво ковыряясь вилкой во вчерашних макаронах.
— Восстановительный, — сухо пояснила я. — Для нашего кошелька.
Виктору ничего не оставалось, кроме как снова собираться в райцентр. Только теперь он ехал уже не с видом важного барина, а на душном рейсовом автобусе, набитом дачниками, которые тащили с собой пустые банки для будущей консервации, авоськи, ведёрки и какие-то бесконечно звякающие пакеты.
Свою чудодейственную банковскую карту он держал в ладони заранее, ещё до выхода из дома. Сжимал так крепко, будто боялся: стоит отвлечься — и она опять загадочным образом исчезнет в неизвестном направлении именно в самый неподходящий момент.
Вернулся он уже совсем с другим набором покупок. Вместо дорогих сыров, копчёного мяса и элитных напитков в его шуршащих пакетах уныло перекатывались перловка, десяток яиц, буханка чёрного хлеба, пачка майонеза, самые дешёвые сосиски по акции, сетка картошки, несколько помидоров с огурцами и небольшой кусок недорогой свинины. Его Виктор отложил для торжественного прощального шашлыка, который обещал ещё в первый день.
Что ж, бережливость появляется очень быстро, когда расплачиваться приходится из собственного кармана.
В последний вечер перед их таким долгожданным отъездом Виктор всё же решил устроить обещанное застолье. Видимо, в нём заговорила уязвлённая гордость: хотелось хоть как-то сохранить остатки достоинства перед младшим братом и не выглядеть окончательно разоблачённым нахлебником.
Он сам достал припрятанную свинину, сам, ворча сквозь зубы, залил её уксусным маринадом, сам занялся мангалом и спалил почти половину коробка спичек, прежде чем угли наконец схватились. Овощи он тоже нарезал собственноручно — криво, крупно, местами почти кубиками, но уже без прежних требований подать, принести и срочно помочь.
Мы с Андреем вышли во двор к накрытому столу в непривычной для себя роли почётных приглашённых.
Картошку мы принципиально не чистили, за соусами на кухню не бегали, тарелки не переставляли и заранее предупредили, что после этого великолепного банкета посуду каждый моет сам. Вернее, тот, кто банкет организовал.
Сидеть за собственным столом, пить свой вишнёвый компот и наблюдать, как деверь суетится, потеет, подносит тарелки и старается всем угодить, было странно. Но, признаюсь честно, странно это было только первые пару минут. Потом стало неожиданно приятно. Даже очень. Почти неприлично приятно.
Когда все наконец расселись, а Виктор, уставший и красный, вытер со лба пот тыльной стороной ладони, Андрей не спеша налил себе в гранёный стакан яблочного компота. Затем поднялся, выдержал короткую паузу, обвёл взглядом притихших родственников и с совершенно каменным выражением лица произнёс:
— Хочу выпить этот стакан за поразительные достижения современной цивилизации. Особенно за банковские карты. Удивительная вещь! Они обладают почти мистической способностью находиться ровно в тот момент, когда рядом внезапно заканчиваются чужие деньги. До дна!
Виктор мгновенно налился густой краской и стал похож на перезрелый помидор. Ответить он ничего не смог. Только обиженно опустил глаза в тарелку, где лежали куски слегка подгоревшего шашлыка.
Ольга молча поправила бумажную салфетку возле тарелки и даже не попыталась вступиться за мужа. Зато Егор, сидевший на другом конце стола, не выдержал: громко фыркнул, потом закашлялся, едва не подавившись мясом, и спрятал широкую ухмылку за большим стаканом компота. Подростков не обманешь — они фальшь чувствуют быстрее взрослых.
На следующее утро наши дорогие гости наконец уехали.
Собирались они тяжело, молча и с такими лицами, будто не отдыхали несколько дней на природе, а отработали смену где-нибудь в каменоломне. Чемоданы и пакеты грузили в подошедший автобус без прежнего весёлого гомона. Никто больше не восхищался свежим воздухом, не говорил, как прекрасно у нас провёл время, не лез с объятиями и, что особенно радовало, не обещал непременно приехать следующим летом снова.
Автобус фыркнул сизым выхлопом, дёрнулся, покатился по дороге и вскоре скрылся за поворотом. Вместе с ним уехала и чужая бесцеремонность, которая несколько дней хозяйничала в нашем доме как у себя.
Я вернулась в прохладную кухню, глубоко вдохнула тишину и впервые за всё это время почувствовала настоящий покой. По привычке открыла холодильник — хотела протереть стеклянные полки после гостей.
И тут в самом дальнем, тёмном углу нижней полки обнаружила её.
Ту самую пузатую дорогую бутылку французского шампанского, которую Виктор, почти страдая душой, купил за свои кровные после поездки с Михаилом.
Судя по всему, он берёг её до последнего. Не решился открыть на своём скромном прощальном ужине, надеялся увезти обратно в город и там уже насладиться покупкой в спокойной обстановке. Но утренняя суматоха, раздражение, спешка и тяжёлые сумки сделали своё дело — бутылка осталась у нас.
Я достала её из холодильника, ощутила приятную тяжесть толстого стекла, провела ладонью по холодным каплям конденсата и посмотрела на нарядную золотистую этикетку. Улыбка сама расползлась по лицу — широкая, искренняя и абсолютно заслуженная.
Примерно через час зазвонил телефон Андрея. На экране высветился Виктор. По напряжённому тону стало ясно сразу: пропажу он уже заметил.
— Андрей… — начал он осторожно, с плохо скрываемой надеждой. — У вас там, случайно, моё шампанское не осталось?
Я взяла трубку сама.
— Осталось, — честно сказала я. — Стоит в холодильнике. Ждёт.
В динамике послышался тяжёлый вздох. Возвращаться ради одной бутылки на тряском автобусе, снова покупать билеты и терять половину дня Виктору явно не хотелось. Несколько секунд он молчал, словно взвешивал цену своей гордости и стоимость шампанского.
— Ладно, оставьте себе, — наконец буркнул он. — Не поеду я обратно.
— Как скажешь, — легко ответила я. — Семейная взаимовыручка ведь должна когда-нибудь работать и в нашу пользу.
Вечером мы с Андреем открыли эту бутылку.
И знаете, шампанское оказалось замечательным. Лёгким, холодным, с тонкими пузырьками и особенно приятным послевкусием.
Хотя, если честно, вкуснее всего в нём была мысль о том, что впервые за долгие годы Виктор всё-таки угостил нас за свой счёт.