— Я ведь тебе, представь, даже цветы собиралась заказать в палату, — выдохнула Наталья уже тише. — Думала: человеку плохо, надо переступить через обиду, проявить человечность.
Марина опустила взгляд. За всё время, что Наталья её знала, та впервые не походила на уверенную в себе королеву, привыкшую управлять чужими решениями. Перед ней стояла растерянная женщина, сама увязшая в придуманной истории.
— И что теперь? — спросила Марина почти шёпотом. — Ты расскажешь Дмитрию?
— Да. Обязательно расскажу.
— Он меня после этого возненавидит.
— Нет, — Наталья покачала головой. — Он, скорее всего, просто разочаруется. А это куда страшнее. Дмитрий добрый, ты сама знаешь. Он многое способен простить. Но доверять тебе так, как раньше, уже не сможет. И Кира однажды тоже всё поймёт…
Она развернулась и направилась к выходу, оставив Марину одну посреди холла. Позади раздались сдавленные всхлипы, но Наталья даже не остановилась.
В квартире стояла непривычная тишина. Кира убежала во двор к подружке. Дмитрий был на кухне: сидел у стола, чистил картошку для ужина и рассеянно смотрел в окно. Когда Наталья вошла, он поднял голову и улыбнулся.
— Ну как? Была у врача? Что сказали?
Наталья села напротив. Ладони положила на стол и несколько секунд молча смотрела на его большие рабочие руки, на сбитые костяшки пальцев, на мелкие царапины.
— Дмитрий, мне надо кое-что тебе сказать, — произнесла она. — Только, пожалуйста, не перебивай. И не хватайся сразу за телефон. Просто дослушай меня до конца.
Он медленно отложил нож. Улыбка исчезла, лицо напряглось.
— С Кирой что-то случилось?
— Нет. Речь о Марине.
И Наталья рассказала всё. Про звонок из клиники, про сегодняшний визит, про фитнес-клуб, про фотографию на экране телефона. Про то, как Марина стояла в холле и плакала, когда её ложь стала очевидной.
Она говорила спокойно, без торжества и без желания добить. Скорее так, как сообщают неприятный, но неизбежный факт. Дмитрий слушал молча. Ни разу не перебил.
Только в какой-то момент его лицо словно потускнело. Будто человек внезапно понял, что опирался не на землю, а на тонкую фанеру.
Когда Наталья закончила, он ещё долго не произносил ни слова. Потом поднялся, подошёл к окну и прижался лбом к холодному стеклу.
— Я ей цветы заказал, — сказал он глухо. — В больницу. С доставкой на завтра. Розы.
— Отмени заказ.
Он коротко кивнул, но не повернулся.
— Вчера вечером она написала: «Димочка, мне очень плохо, побудь со мной хотя бы мысленно». Я полночи не спал. Переживал, думал, как она там… Наташ, прости меня. Я правда ничего не знал.
— Я понимаю, что ты не знал. Поэтому и поехала сама. Почувствовала, что в этой истории что-то не сходится.
Дмитрий обернулся. В глазах у него стояла влага. Но это были не слёзы жалости к Марине. Это была обида — тяжёлая, взрослая, почти детская в своей беспомощности.
— Зачем она так? — тихо спросил он. — Я ведь никогда не отказывался помочь. Сказала бы честно: «Дмитрий, я вымоталась, забери Киру на неделю, мне нужно отдохнуть, уехать в санаторий или просто полежать дома». Я бы забрал. Без условий. Без вопросов.
— Потому что она не умеет просить, — мягко ответила Наталья. — Она привыкла добиваться через драму. Ей недостаточно сказать: «Возьми ребёнка». Ей нужно, чтобы все испугались, сорвались с места, начали спасать. Тогда она чувствует, что вокруг неё всё крутится. Может, это и правда какая-то внутренняя болезнь. Но это не значит, что ты обязан позволять ей снова и снова причинять тебе боль.
Он подошёл к Наталье, обнял её и уткнулся лицом ей в волосы. Она почувствовала, как под её ладонью дрогнуло его плечо.
— Спасибо, что сказала, — прошептал Дмитрий. — Ты могла промолчать. Могла оставить всё как есть, чтобы я когда-нибудь сам случайно узнал. Но ты не стала.
— Я не умею хранить чужие секреты, если этими секретами ранят моего мужа.
Они так и стояли несколько минут. На кухне негромко гудел холодильник. За окном темнело, в стекле отражалась лампа над столом.
Со двора донёсся звонкий детский смех — Кира возвращалась с прогулки. Через минуту она уже влетела в прихожую, раскрасневшаяся, с шапкой, съехавшей на затылок.
— Пап! — крикнула она с порога. — А можно я завтра к маме поеду? Она написала, что её выписывают!
Дмитрий и Наталья молча переглянулись. Потом он присел перед дочерью на корточки и взял её маленькие ладони в свои.
— Завтра, солнышко, мы поедем к маме все вместе. Ты, я и Наталья. Нам нужно будет поговорить.
— О чём? — насторожилась Кира.
— О правде, — сказала Наталья, и собственный голос показался ей неожиданно твёрдым. — Просто о правде. Не бойся, тебя никто ругать не будет. И маму тоже никто не собирается ругать. Просто взрослые иногда тоже поступают неправильно. И очень важно уметь признавать ошибки, а не прятать их за… операциями.
После этого Наталья вернулась к плите. Суп ещё доходил на слабом огне. Она сняла крышку, помешала, попробовала бульон и добавила щепотку соли.
Ей было обидно за испорченную субботу. Жалко потраченных отгулов. Жалко сил, нервов и того доверия, которое Марина так легко превратила в инструмент.
Завтра они поедут к ней. Марина, с опухшим от слёз и уколов лицом, наверняка сначала станет оправдываться, потом снова соврёт, потом расплачется, а затем начнёт злиться.
Но всё это уже не имело прежнего значения.
Главное было в другом: Дмитрий больше никогда не примет её слова на веру.