Сергей к телефону больше не прикасался. Наталья несколько раз замечала, как он подходил к аппарату, снимал трубку, держал её у уха без единого слова и тут же осторожно возвращал на место. Она не спрашивала, кому он собирался звонить, и не уговаривала. Только вечером молча выключала свет.
Так минуло две недели. Мария Павловна за это время ни разу не дала о себе знать, а Сергей всё никак не мог заставить себя набрать номер Андрея. Он будто прятал эту мысль подальше. С утра уходил на участок и работал до изнеможения: копал, перетаскивал мешки, рыхлил землю, будто рассчитывал откопать в ней ответ, которого там быть не могло.
К майским праздникам они взялись за картошку. Посадочного материала было восемь мешков — сорт Зорька. Сергей шёл впереди с лопатой, отмерял ямки, бросал клубни. Наталья двигалась следом: засыпала, приглаживала землю, выравнивала рядки. Поясницу ломило, плечи ныли, ладони впитали запах влажной земли. И этот запах почему-то успокаивал её сильнее любых утешений.
К концу второй недели возле забора оставались всего три недосаженных ряда. Сергей утром уехал к Дмитрию.
— Мотоблок отвезу и назад, — сказал он. — Через час управлюсь.
Наталья как раз выпрямилась, придерживая ладонью поясницу, когда в ворота медленно вкатилась белая машина. Она застыла с лопатой в руке. Сердце сначала рвануло вверх, к самому горлу, потом стало биться глухо и редко.
Из машины вышла Ирина. Без Андрея. На голове платок, на плечах старая кофта, лицо бледное, осунувшееся.
— Здравствуй, Наташа.
— Здравствуй.
Ирина обошла автомобиль, открыла багажник и стала вытаскивать оттуда большой белый мешок, такой, в каких раньше сахар продавали. Горловина была стянута шпагатом. Низ мешка потемнел от влаги. Тащила она его с трудом, упираясь каблуками в землю и тяжело дыша.
— Вот, — сказала она. — Привезла. Андрей велел передать.
— Что там?
— Картошка. Долг ваш. Он же в прошлом году у вас два мешка брал, помнишь? Вот возвращаем.
Наталья опустила лопату на землю и сделала несколько шагов к крыльцу. Запах ударил раньше, чем она подошла вплотную: густой, сладковато-гнилой, такой тяжёлый, что в горле сразу стало тесно. Ирина будто не чувствовала ничего. Наталья присела на корточки и развязала мокрую бечёвку.
Внутри лежала не картошка. Там была разъехавшаяся чёрная масса, мягкая, липкая, с белёсой плесенью в складках. Из горловины мешка поднялась мелкая мошкара. В самом низу ещё кое-где угадывалась кожура, но клубней уже не осталось — только склизкие комки, распадавшиеся от прикосновения. На пальцах Натальи осталась влажная тёмная полоска.
— Ирина, это что такое?
— Картошка, — глухо ответила та.
— Это гниль.
— Там есть и нормальная.
— Где именно?
Ирина опустила глаза на мешок, потом посмотрела куда-то вверх, на серое небо, затем на свои руки. Ответа не нашла.
— Забирай обратно, — сказала Наталья.
— Наташа, ну возьми. Мне с этим назад ехать стыдно.
— А мне стыдно такое принимать. Это не долг, Ирина. Это издевательство.
Ирина вдруг опустилась на край крыльца так резко, словно ноги перестали её держать. Платок съехал к затылку. Лицо дрогнуло, но слёз не было — только губы мелко подрагивали.
— Я понимаю, — произнесла она почти шёпотом. — Думаешь, я не понимаю? Я этот мешок в гараже нашла. Он с осени там валялся, забытый. Я Андрею сказала: нельзя такое людям отдавать. А он мне: вези. Пусть подавятся. Пусть запомнят.
— Что запомнят?
— Не знаю. Что с ним так нельзя.
Наталья вытерла пальцы о передник, но запах словно въелся. С яблоневой ветки вспорхнула птица, сорвалась вниз, коротко пискнула у самой земли и снова взлетела.
— Зачем ты приехала, Ирина? — тихо спросила Наталья. — Могла ведь и не ехать.
— Могла.
— Тогда зачем?
Ирина подняла голову. Глаза у неё были покрасневшие, усталые, совсем чужие — не такие, как раньше, когда она всё время будто пряталась за сумкой и смотрела в неё, лишь бы не встречаться взглядом.
— Мария Павловна каждый день про Сергея спрашивает. Я говорю: занят. А она на меня смотрит.
— Пусть Сергей ей позвонит.
— Позвонил бы, если бы она трубку брала.
— Как это — не брала?
— Андрей ей сказал, что Сергей обиделся и сам с ней разговаривать не хочет. Телефон убрал в шкаф. Говорит, давление, ей нельзя нервничать. Она спрашивает, где аппарат, а он отвечает: пусть сами приедут, извинятся, тогда и поговорите.
— Извинятся? Перед кем?
— Перед ним. За баню. И вообще за всё.
Наталья медленно повернулась к огороду. Перед ней лежали ровные свежие борозды, тёмная влажная земля, три коротких ряда возле забора, которые ещё ждали посадки. Земля пахла живым — сырым, тёплым, настоящим. И вдруг Наталья очень ясно поняла: этот запах не имеет ничего общего с тем, что тянулось сейчас от мешка на крыльце. В этой разнице было всё объяснение.
— А ты сама? — спросила она после паузы. — Как ты, Ирина?
— Нормально.
— Правда?
— Правда. Я привыкшая.
— Ирина…
— Наташа, не думай плохого. Я не против вас. Я просто… ты смогла, а я не могу. Ты же знаешь, какой он.
— Знаю.
— Вот и всё.
Они замолчали. Потом Ирина поднялась, поправила платок, стряхнула с юбки приставшую пыль и взялась за мешок. Потянула его к машине, задыхаясь от усилия, но мокрая тяжёлая ноша почти не двигалась. Наталья смотрела несколько секунд, затем молча подошла и взялась за другой край. Вдвоём они подняли мешок и затолкали его обратно в багажник. Ирина захлопнула крышку.
— Спасибо.
— Не за что.
— Только ты Андрею не говори, что я про Марью Павловну рассказала.
— Не скажу.
— И Сергею пока не говори. Я сама хотела… Я ему позвоню. Потом. Когда решусь.
Она села за руль, но долго не заводила машину. Сидела неподвижно, положив руки на баранку. Потом мотор всё-таки загудел, и автомобиль медленно выехал со двора — осторожно, почти неслышно, будто в багажнике лежала не гниль, а что-то хрупкое и живое.
На том месте, где стоял мешок, осталось тёмное мокрое пятно. Наталья взяла лопату, набросала сверху сухой земли. Потом ещё. И ещё немного. Затем пошла к рукомойнику и долго тёрла руки мылом, до красноты, но ей всё равно казалось, что гнилой запах спрятался где-то глубже, под кожей.
Сергей вернулся уже под вечер. Загнал мотоблок в сарай, умылся, сменил рубаху и сел за стол. Наталья поставила перед ним ужин. Он начал есть, а она сидела напротив, перебирая край скатерти, и никак не могла подобрать первые слова.
— Ирина приезжала, — сказала она наконец.
Вилка застыла у Сергея в руке.
— Одна?
— Одна.
— Что хотела?
— Привезла мешок картошки. Гнилой.
— Гнилой? — он поднял глаза.
— Весь чёрный. Я не взяла.
Сергей медленно положил вилку на тарелку. Лицо у него почти не изменилось, только на шее резко дёрнулся кадык.
— Про мать говорила что-нибудь?
— Говорила.
— Что именно?
Наталья набрала воздуха. Она обещала Ирине молчать, но слова уже тяжело лежали на языке, как те мокрые клубни в мешке.
— Сказала, что Мария Павловна тебя спрашивает.
— И всё?
— Всё.
Он долго смотрел на неё, будто пытался прочитать недосказанное по глазам. Потом кивнул. Не поверил, но расспрашивать не стал. Поднялся из-за стола и подошёл к окну.
За стеклом темнел огород, вытянутый ровными полосами, а дальше чернела крыша бани. На двери по-прежнему висел замок.
— Андрей больше сюда не сунется, — произнёс Сергей.
— Может, и не сунется.
— Двадцать лет я ждал его каждую субботу. Всё думал: приедет, помогу, баню натоплю, посидим, поговорим по-человечески. А теперь понимаю — мы ведь ни разу толком и не поговорили.
Наталья промолчала. Сергей достал из кармана связку ключей, прокрутил её на пальце. Металл сухо звякнул.
— Ты свой ключ носишь?
— Ношу.
— Дай мне.
— Зачем?
— На всякий случай.
— Какой ещё случай, Серёжа?
— Ну… вдруг Андрей приедет, а нас дома не окажется. Или мать позвонит. Или ещё что. Мало ли.
Наталья опустила руку в карман фартука. Пальцы нащупали второй ключ — холодный, тяжёлый, с острыми зубцами по краю. Но доставать его она не стала.
— Дашь или нет, Наташа?
Она посмотрела на него внимательно и тихо спросила:
— Сначала скажи мне, для кого он тебе.