Он едва успел натянуть шнур и прикинуть углы, как у ворот притормозила незнакомая машина. Такси.
Дверца открылась, и на дорогу вышла Наталья.
Дмитрий не сразу понял, что это она. Слишком изменилась. Лицо осунулось, под глазами легли тёмные круги. Одежда простая: джинсы, серая куртка, волосы стянуты в обычный хвост. От той блестящей, уверенной в себе женщины, какой она уезжала три года назад, почти ничего не осталось. И обручального кольца на руке он тоже не заметил.
Наталья остановилась за калиткой, будто не решалась переступить черту. Стояла и смотрела прямо на него.
— Здравствуй, Дима.
Он убрал рулетку в карман, машинально провёл ладонями по штанам и неторопливо подошёл ближе.
— Здравствуй, Наташ.
— Узнал меня?
— Узнал.
— Я ненадолго. Можно зайти?
Дмитрий молча откинул щеколду.
Разговор продолжился уже на кухне. Мать он заранее попросил сходить к соседке: чувствовал, что при посторонних тут говорить будет невозможно. Наталья сидела за столом, сжимая чашку с чаем, и всё никак не начинала. Дмитрий тоже не торопил. Только настенные часы ровно отсчитывали секунды.
— Говорят, ты грант получил, — наконец произнесла она. — До меня дошло.
— Получил.
— Я правда рада. За тебя.
Он коротко кивнул. Снова повисла тишина. Потом Дмитрий всё-таки спросил:
— Так зачем приехала, Наташ? Только поздравить?
Она осторожно поставила чашку на стол, сцепила пальцы на коленях — и вдруг заплакала. Не громко, без рыданий. Просто по щекам покатились слёзы.
— Какая же я была дура, Дима. Господи, какая дура…
И после этих слов рассказала всё. Без утайки, как на исповеди.
Киевская жизнь оказалась совсем не такой, какой виделась ей сначала. Алексей первое время и правда был словно из красивой сказки: ужины в ресторанах, подарки, поездки, внимание. Она чувствовала себя избранной, будто наконец-то попала туда, где ей самое место. А потом сказка начала трескаться. Сначала пошли претензии: мол, слишком много тратишь. Затем — проверки: куда пошла, с кем переписывалась, почему задержалась. Потом появились пьянки. Всё чаще. Следом — грубость, унижения. Сначала тихие, сквозь зубы, потом уже при крике, без всякого стыда.
— Он меня… — Наталья запнулась и опустила глаза. — Один раз ударил. Всего один. Но я в тот же день ушла. Сняла жильё, подала на развод. Теперь всё закончено. Я свободна.
Дмитрий слушал, не перебивая. На лице у него не дрогнул ни один мускул.
— И вот я сидела одна в той съёмной квартире, — продолжила она, — смотрела в стену и думала: что дальше? И тогда до меня дошло. Мне ведь не Киев был нужен. Не деньги, не красивая жизнь. Мне нужен был ты. Просто ты, Дима. Такой, какой есть.
Она подняла на него заплаканные глаза.
— Я не прошу, чтобы ты меня простил. Понимаю, что не заслужила. Мне только хотелось, чтобы ты услышал это. И ещё… — она сбилась, будто боялась собственного вопроса. — Я могу остаться?
Часы продолжали тикать. Чай в чашках уже остыл. За окном ветер гнал низкие серые облака.
Дмитрий долго не отвечал. Потом глухо сказал:
— Знаешь, Наташ, я три года учился жить без тебя. Первый год был как яма без дна. На втором стало чуть тише. На третьем я привык. И понял одну вещь.
Она смотрела на него, почти не моргая.
— Я понял, что справлюсь один. Хозяйство подниму. Деньги заработаю. Дом отстрою. Всё смогу. Только вот ради чего? Вечером заходишь — пусто. Радио бубнит, и всё. Мать рядом, конечно. Но мать — это мать. Это совсем другое. Понимаешь?
Он поднялся, прошёлся по кухне и остановился у окна.
— Тогда ты меня ударила, Наташ. Не ладонью — словами. И, поверь, больнее, чем Алексей тебя. Я думал, не вытащу себя из этого. А вытащил. И теперь ты сидишь здесь, напротив, а я смотрю на тебя и сам не понимаю, что во мне осталось.
— Дима…
— Подожди. Дай договорить. — Он обернулся. — Я не могу сделать вид, будто ничего не случилось. Не могу сказать: «Заходи, Наташа, вот твоя кухня, вот твой стул, живём как прежде». Как прежде уже не будет. Не получится.
Она опустила голову.
— Но и выгнать тебя я тоже не смогу, — после паузы добавил он. — Не такой я человек. Ты пришла, и у меня внутри снова всё перевернулось.