Спустя несколько секунд Наталья, будто оправдываясь, тихо добавила:
— Я сама ничего не понимала… Только сегодня тест сделала.
И вдруг коротко рассмеялась — и тут же снова расплакалась, прикрыв лицо ладонью.
Дмитрий опустился на ближайший мешок с цементом, словно ноги перестали его держать. Он смотрел перед собой и медленно, почти шёпотом, произнёс:
— Значит, у нас будет ребёнок… Наташ… у нас правда будет ребёнок.
— Ты… рад? — осторожно спросила она.
Он поднялся, подошёл к ней вплотную и бережно положил руки ей на плечи.
— Я сейчас сам не пойму, что со мной: то ли счастье, то ли страх до дрожи, — признался он честно. — Но договоримся сразу: если сын — назовём Андреем. В память о деде. А если дочка — Настей. Согласна?
— Согласна, — Наталья улыбнулась сквозь слёзы.
Они так и стояли посреди недостроенного коровника. В воздухе смешались запахи свежих досок, сырого цемента и тёплого сена. Через стропила пробивалось солнце, где-то за стеной протяжно мычали коровы. И им было хорошо. Не празднично, не как в красивых фильмах — без музыки, без громких обещаний и выученных фраз. Просто по-настоящему. По-сельски. Когда счастье — это держаться рядом и понимать: теперь уже точно не разойдутся.
К августу коровник был готов. Просторный, светлый, рассчитанный на двадцать четыре головы. Денег по гранту хватило и на оборудование, и на первый запас кормов. Дмитрий взял к себе двух работников — местных ребят, которые до того перебивались случайными подработками и толком не знали, куда себя деть. Хозяйство ожило, работа пошла ровнее.
Наталью он перевёз к себе. Дом, который раньше был только его, стал их общим. Большую свадьбу устраивать не стали. Дмитрий только махнул рукой:
— К чему этот шум? Мы и так муж с женой. И перед людьми, и перед Богом.
Но мать всё равно настояла хотя бы на скромном столе. Сначала сели втроём. Потом заглянули соседи. Следом пришёл ещё кто-то. К вечеру в избе уже набралось человек пятнадцать. Разговоры, песни, смех. Дед Григорий, как водится, явился не с пустыми руками и поставил на стол бутылку.
В октябре, когда деревья почти облетели, а по утрам лужи покрывались тонкой коркой льда, Дмитрий повёз Наталью в районную больницу на первый скрининг. Сам остался в коридоре. Сидел на жёсткой лавке, вертел в руках шапку и всё прислушивался к шагам за дверью.
Наконец она вышла — немного побледневшая, но с такой улыбкой, что у него сразу отлегло от сердца.
— Ну? — только и смог спросить он.
— Всё нормально, — сказала Наталья. — Один. Здоровенький. Сердечко бьётся.
— Как это — один?
Она тихо засмеялась:
— Ребёнок один. А ты чего ждал — сразу тройню?
— Да я теперь на что угодно согласен, — выдохнул Дмитрий и обнял её прямо посреди больничного коридора, не обращая внимания на проходящих мимо людей.
Тем же вечером они сидели у дома на старой скамейке. Над ними тянулись те же облака, неподалёку всё так же темнела река. Только теперь они были уже не вдвоём. Третий ещё не появился на свет, но уже был с ними — незримо, тихо, по-настоящему.
— Знаешь, — вдруг сказала Наталья, глядя куда-то вдаль, — когда я тогда ехала к тебе, полгода назад, я почти не верила, что ты примешь. Думала, выгонишь. И, наверное, имел бы право.
— Но я ведь не выгнал.
— Не выгнал, — она повернулась к нему. — Почему?
Дмитрий немного помолчал, подбирая слова.
— Потому что любил тебя, — сказал он наконец. — И, видно, люблю до сих пор. Только уже иначе.
— Иначе — это как?
— Раньше я любил тебя по-мальчишески. Мог в голове стихи складывать, на звёзды смотреть и думать о тебе. А теперь… — он задержал дыхание. — Теперь люблю как взрослый мужик. Без стихов и без этих звёзд. Просто чтобы ты была рядом. Утром, вечером, каждый день. Вот и всё.
Наталья молча прижалась щекой к его плечу.
— А Алексей? — негромко спросил Дмитрий. — Вспоминаешь его?
— Нет, — она покачала головой. — Алексей был как сон. Плохой, тяжёлый сон. А ты — настоящее. Тёплое. Живое. Моё.
Они ещё долго сидели рядом, глядя в серое октябрьское небо. И обоим было спокойно. Так спокойно бывает лишь тогда, когда позади остаются и глупые поступки, и больные обиды, и бесконечные одинокие дни. А впереди начинается жизнь — непростая, долгая, настоящая. Та самая, которую теперь им предстояло прожить вместе.