Андрей уверял, что именно тогда у тёти окончательно оформилась мысль о родовом проклятии.
— Виктория, выбрось это из головы, — попросил он. — Не принимай её слова всерьёз. Она никому не причинит вреда, просто у неё свои странности.
Я попыталась убедить себя, что встречу с Ларисой Павловной лучше забыть. Но сама Лариса Павловна, похоже, забывать обо мне не собиралась. Спустя недолгое время она начала звонить. Поначалу раз в неделю, затем всё чаще. Каждый разговор сводился к Кириллу: как он спит, не жалуется ли на самочувствие, не мучают ли его мигрени, тревожные сны, внезапная забывчивость. Я отвечала сухо, короткими фразами, стараясь как можно быстрее завершить разговор, но её упорство было почти пугающим.
Потом звонков ей стало мало. Начали приходить письма. Длинные, плотные, исписанные ровным мелким почерком. В них Лариса Павловна обстоятельно перечисляла так называемые «признаки проклятия», приводила случаи из жизни давно умерших родственников, делилась советами, от которых становилось не по себе. Она писала, что Кириллу нужно носить медальон, по средам отказаться от красного мяса, а в квартире убрать предметы с острыми углами. Каждое письмо завершалось одной и той же фразой: «Времени остаётся всё меньше. Приди, и я покажу тебе записи».
Андрей только раздражённо отмахивался, когда видел очередной конверт, и просил меня не подыгрывать её болезненным выдумкам. Но вместе с тревогой во мне росло и любопытство. Что именно она хранит в этих записях? Насколько далеко зашла её одержимость?
В ноябре я всё-таки поехала к Ларисе Павловне без Андрея. Ему сказала, что собираюсь навестить подругу, а сама села в автобус, который шёл к её дому на окраине. Дверь она открыла почти сразу, словно всё это время стояла за ней и ждала моего звонка.
— Я знала, что ты придёшь, — произнесла она с довольной улыбкой. — Проходи, Викуся. Я всё приготовила.
Квартира изменилась до неузнаваемости. Одну из стен полностью занимали большие листы бумаги, испещрённые датами, линиями, цифрами, именами и стрелками. Это было семейное древо — огромное, подробное, вычерченное почти с пугающей тщательностью до седьмого поколения. Рядом с каждым именем стояли даты рождения и смерти. Мужские ветви были отмечены красным, и эти отметки сразу бросались в глаза.
— Видишь? — Лариса Павловна ткнула пальцем в схему. — Всё перед тобой. Закономерность невозможно отрицать. Ни один мужчина в нашей семье не перешагнул рубеж в пятьдесят четыре года. За сто пятьдесят лет — ни одного исключения! Это не может быть совпадением!
Я невольно вгляделась в таблицу и с неприятным холодком заметила: мужчины действительно умирали рано, чаще всего между сорока и пятьюдесятью пятью годами. В груди стало тесно. А вдруг за всем этим стоит не мистика, а какая-то наследственная предрасположенность? Болезнь, которая передаётся по мужской линии?
— Но ведь это можно объяснить генетикой, — осторожно сказала я. — Например, слабым сердцем, наследственными заболеваниями…
— Это проклятие, — ровно ответила Лариса Павловна и достала толстую общую тетрадь. — Здесь я собрала всё, что происходило с отцом Андрея в последние годы. Каждый день. Каждый симптом. Каждую мелочь.
Она раскрыла тетрадь передо мной. Страницы были заполнены аккуратными записями с датами: «15 марта — бессонница, проснулся в 3:47»; «18 марта — жаловался на головную боль»; «22 марта — забыл, куда положил ключи»; «3 апреля — резкая вспышка раздражения».
И таких пометок было не несколько десятков, а сотни. День за днём, почти без пропусков. Мельчайшие подробности чужой жизни, собранные с пугающим вниманием. От этих страниц мне стало дурно. Это уже не выглядело простой фантазией одинокой женщины. Передо мной была настоящая, многолетняя одержимость.
— Откуда вы всё это знали? — спросила я почти шёпотом. — Как вы могли каждый день понимать, что он чувствует и что с ним происходит?
Лариса Павловна улыбнулась шире.
— Я наблюдала, — сказала она так спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. — Специально переехала в дом по соседству. Следила за ним. Записывала каждый шаг, каждое изменение в поведении, каждую реакцию. Мне нужно было понять, как именно действует проклятие. И остановить следующую беду.
По спине пробежал ледяной холод. Я вдруг ясно осознала: она годами следила за собственным братом, фиксируя его жизнь по дням, как врач фиксирует течение болезни у пациента.
— А теперь, — продолжила Лариса Павловна и вынула из ящика другую тетрадь, совершенно новую, с чистой плотной обложкой, — я наблюдаю за Андреем.
Она открыла первую страницу. Наверху было выведено: «Андрей Михайлович. Возраст — 32 года. Начало наблюдения — август, через месяц после свадьбы».
Ниже шли первые записи: «5 августа — приезжал к матери, выглядел уставшим»; «12 августа — купил средство от головной боли»; «19 августа — машина стояла у дома до часу ночи, следовательно, задержался на работе. Признак стресса. Первая стадия».
Я резко отодвинула тетрадь от себя и отшатнулась.
