— Вы следили за ним? За нами? — выдохнула я, чувствуя, как внутри всё холодеет.
— За ним, — невозмутимо уточнила Лариса Павловна. — Ты в этой истории не главная. Хотя и очень полезная. Ты рядом с Андреем каждый день, значит, способна раньше других заметить тревожные изменения. Будешь рассказывать мне, что происходит. А я продолжу фиксировать симптомы и смотреть, как развивается процесс.
— Это же ненормально! — почти закричала я и схватила сумку. — Вам самой нужна помощь. Срочно!
— Мне помогать не надо, — отрезала она без всякого волнения. — Помощь требуется Андрею. Проклятие уже проснулось, я вижу первые знаки. Он под угрозой. Если ты действительно его любишь, то должна быть на моей стороне. Мы обязаны его спасти.
Из её квартиры я выбежала почти в панике. В автобусе сидела как в тумане и не понимала, что теперь делать. Рассказать Андрею? Обратиться к психиатрам? Звонить в полицию? Дома я всё-таки решилась и пересказала мужу увиденное. Пока я говорила, он становился всё бледнее.
— Она наблюдает за мной? И всё записывает? — тихо спросил он.
— У неё целая тетрадь, Андрей. Это уже не странность, это опасно. Нужно что-то предпринимать.
Мы сразу поехали к Валентине Сергеевне. Когда она выслушала нас, у неё задрожали губы, а потом она расплакалась.
— Я чувствовала, что с Ларисой что-то неладно, — сказала она сквозь слёзы. — Но не думала, что всё настолько серьёзно. Андрей, ей нужна психиатрическая помощь. И как можно скорее.
После этого мы обратились к специалисту. Врач выслушал нас внимательно, но объяснил, что насильно госпитализировать Ларису Павловну нельзя. Она не пыталась причинить вред ни себе, ни окружающим, жила одна, платила по счетам, покупала продукты, разговаривала вполне связно. Навязчивые идеи и мрачные фантазии сами по себе не являются основанием для принудительного лечения.
Тогда мы сделали единственное, что могли: сменили замки, заблокировали её номер и договорились не отвечать на любые попытки связаться. Две недели ничего не происходило. Телефон молчал, возле дома она не появлялась, и я постепенно стала убеждать себя, что всё закончилось.
Но спокойствие оказалось недолгим.
Однажды Андрей увидел Ларису Павловну во дворе. Она сидела на лавочке напротив нашего подъезда, держа на коленях раскрытую тетрадь. Когда он подошёл ближе, она подняла голову и произнесла так буднично, будто они обсуждали погоду:
— Здравствуй, Андрей. Сегодня ты вышел в 9:15. Позже, чем обычно. Плохо спал?
После этого муж вызвал полицию. Ларису Павловну забрали в отделение, опросили, официально предупредили, что преследование и нарушение покоя недопустимы. Она кивала, со всем соглашалась и обещала больше не приближаться к нашему дому.
Мне хотелось верить, что на этом всё закончится. Но спустя полгода случилось новое обострение. Ларису Павловну отправили в психиатрическую клинику после того, как она попыталась попасть в нашу квартиру. Когда врачи спросили, зачем она пришла, она совершенно серьёзно ответила, что должна провести защитный ритуал, иначе племянник погибнет от родового проклятия.
Сейчас она находится в больнице и получает медикаментозное лечение. Врачи говорят осторожно, но честно: рассчитывать на полное выздоровление почти не приходится. Болезненная идея слишком глубоко въелась в её сознание. Годы одиночества, утрат и постоянного страха только укрепили этот психоз.
А я до сих пор ношу тот самый медальон, который Лариса Павловна дала мне в день нашего разговора. Понимаю, звучит глупо. Суеверие, нелепость, слабость. Но после того, что я увидела в её квартире — таблицы, схемы, исписанные страницы, фанатичную уверенность, — во мне поселилось крошечное сомнение. А вдруг в её безумии всё же была какая-то крупица правды? Вдруг мужчины в их семье и правда имеют наследственную предрасположенность к ранней смерти?
Андрей, замечая медальон у меня на шее, смеётся. Говорит, что тётя Лариса всё-таки добилась своего и заразила меня собственной паранойей. Возможно, он прав. Скорее всего, прав. Но стоит ему ночью долго ворочаться, пожаловаться на головную боль или забыть куда-то положенную вещь, как перед глазами снова всплывает та тетрадь и аккуратные мелкие буквы: «Симптомы проклятия».
И тогда меня накрывает страх.
Потому что самое страшное в истории Ларисы Павловны — вовсе не её помешательство. Самое жуткое в том, что все её предсказания о родственниках действительно сбывались. Каждый мужчина в их роду умирал, не дожив до пятидесяти пяти лет.
Может быть, это просто цепь совпадений. Может, наследственность. А может, и то самое проклятие, которое одинокая пожилая женщина всю жизнь пыталась понять и остановить.
Я не знаю ответа.
