прикрывала от слишком резкого солнца, чтобы нежные листья не сгорели. А вы вошли на мой участок без спроса, взяли мои ножницы и выкопали мою рассаду. Как это ни называй, суть одна — вы присвоили чужое.
— Да какое ещё присвоили! — Ольга раздражённо отмахнулась, будто я придиралась к пустяку. — Вы же раньше всегда делились. Всегда, Ирина Сергеевна! Я и привыкла, что у вас всё с запасом. А в этот раз вы сказали, что не дадите, я и не поверила. Ну как это — не дадите? У вас же каждый год всего полно. Вот я и решила взять сама.
Я не ответила сразу. Не оттого, что слова закончились. Наоборот, их было слишком много. Просто в эту минуту до меня наконец дошло то, что, наверное, давно надо было понять: Ольга не чувствовала за собой никакой вины. Она в самом деле не видела в случившемся ничего страшного.
В её представлении всё складывалось до смешного просто: раз я годами давала, значит, у меня всегда есть лишнее. А если есть лишнее, то и моя рассада вроде бы уже не совсем моя. Не то чтобы её, конечно, но почти общая. Как ветка малины, перевалившая через забор: корень вроде на моей стороне, а ягоды висят над соседским огородом — кто сорвал, тот и прав.
Только в этой удобной для неё картине не находилось места для другого. Для того, что я тоже могу устать. Что у меня в этом году что-то может не взойти. Что мне, в конце концов, может быть жалко — не из жадности, а потому что в каждый этот кустик вложены полтора месяца ежедневной возни, внимания и сил.
Мне шестьдесят два. Спина начинает ныть, если я по два часа склоняюсь над ящиками с рассадой. Муж берётся только за тяжёлое: мешок земли занести, дуги вбить, что-то перенести. Всё остальное — на мне. А для Ольги весь этот труд превратился в одну короткую фразу: «У вас же всегда всего много».
— Ольга, — произнесла я ровно, стараясь не повышать голос. — Я хочу, чтобы вы сейчас вернули кусты обратно. При мне. На мою грядку.
Она коротко засмеялась, словно я сказала что-то нелепое.
— Вы серьёзно? Они уже прижились. Я их вчера вечером посадила, полила, подвязала. Если сейчас снова выкапывать, они точно пропадут. И у вас не выживут, и у меня погибнут. Давайте оставим как есть. Осенью я вам помидоров принесу. С этих же кустов, между прочим.
— Ольга, верните их. Сейчас. Я подожду.
Лицо у неё сразу стало жёстким.
— Нет. Пересаживать я ничего не буду. Хотите — забирайте сами. Только предупреждаю: загубите окончательно. И себе не спасёте, и меня без урожая оставите. А так, может, хоть у меня вырастут.
И вот именно в этот момент я поняла главное. Она не собиралась возвращать рассаду. Не потому, что боялась погубить растения. А потому, что не считала нужным. Её внутренняя правда оказалась для неё прочнее моей очевидной правоты. В её голове это звучало не как «я взяла чужое», а как «мне ведь всегда давали».
Это было всё равно что месяц ходить в магазин, где тебе бесплатно выдавали хлеб, а на тридцать первый день услышать: «Извините, сегодня нет, пекарня не успела». И после этого перелезть через прилавок и взять буханку самому — потому что раньше-то давали.
Я развернулась и пошла обратно. Ничего не сказала на прощание. Калиткой не хлопнула — мне не хотелось повторять её манеры. Просто вернулась к себе, закрыла вертушку и снова опустилась на перевёрнутое ведро с золой. Передо мной зияли пустые лунки. Двадцать ямок. Ровно двадцать.
И вдруг внутри стало тихо. Не легче, нет. Просто появилась какая-то сухая, почти счётная ясность. Я потеряла не только рассаду. Я потеряла соседку.
Конечно, Ольга никуда не исчезла. Её дом стоял за тем же забором, участок оставался на месте, и видеть друг друга нам предстояло ещё не раз. Но прежнего уже не будет. Ни улыбок через сетку, ни кружек с квасом в жару, ни обмена баночками варенья, ни мелких просьб вроде «гляньте за собакой на час». Я больше не смогу делать вид, будто ничего не случилось. Не смогу летом протянуть ей кабачок. Не смогу спокойно попросить о помощи. Всё оборвалось.
На другое утро я вышла в огород в шесть. Сначала подошла к забору и посмотрела на те самые кусты «Орлиного клюва» на Ольгиной грядке. За ночь лучше им не стало. Пять штук легли почти полностью, листья у них свернулись узкими трубочками.
Остальные ещё держались, но цвет осыпался: жёлтая пыльца лежала прямо на земле, и было ясно — завязи уже не будет. Я постояла молча, потом взяла лопату и засыпала пустые лунки у себя. Разровняла грядку граблями, поправила подвязку на оставшихся кустах и прошлась по листьям стимулятором, чтобы хоть эти набрали силу.
Часов в десять со стороны соседского дома послышалось движение.