Там ей нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы взять себя в руки и не сорваться окончательно.
— Валентина Сергеевна, дело ведь не в том, три дня или четыре, — Анастасия говорила осторожно, подбирая каждую фразу так, чтобы она звучала твёрдо, но не ранила. — Проблема в самом приезде без учёта наших обстоятельств. Мы с Дмитрием сейчас действительно загружены. У нас свой режим, свой порядок. И когда вы оказываетесь у нас дома, я всё время чувствую себя… скованно. Будто не могу спокойно заниматься тем, что должна делать. Мне приходится постоянно быть настороже.
— Настороже? — в голосе свекрови прозвучало неподдельное изумление. — Анастасия, да с кем же ты там воюешь? Со мной? С родной бабушкой твоих детей? Ты делай свои дела, я просто посижу рядом, тихо-тихо. Даже не заметишь меня. Я же не собираюсь тебе мешать.
Вот это «тихо-тихо» показалось Анастасии самым неправдоподобным обещанием из всех, что она когда-либо слышала от Валентины Сергеевны.
— Вы не можете просто сидеть и молчать, — вырвалось у неё, и вместе с этими словами наружу прорвалась усталость, которую она неделями прятала. — Извините, но это правда. Вы всё время что-то спрашиваете. Без конца. По любому поводу. Я делаю шаг — вы уже хотите знать, куда и зачем. Я не успеваю сосредоточиться. Стоит мне сесть за работу, вы приходите, устраиваетесь рядом и начинаете рассказывать. Я прошу меня не отвлекать, вы вроде бы уходите, но через десять минут снова возвращаетесь. После этого у меня просто не остаётся сил…
На другом конце провода стало так тихо, что Анастасия на мгновение решила: звонок прервался.
— Значит, я у тебя силы отнимаю, — наконец произнесла Валентина Сергеевна медленно, будто пробуя каждое слово на вкус. — Я еду к вам, чтобы увидеть внуков, обнять сына, с невесткой побыть, которую я всегда как родную принимала, а выходит… я тебя изматываю. Ну что ж. Прости, Анастасия. Прости, что я такая. Видимо, совсем уже старая стала, ничего не понимаю в вашей жизни. Больше приезжать не буду. Не стану тебя мучить и силы у тебя забирать. Захочешь — присылай детей ко мне.
— Валентина Сергеевна, я совсем не это хотела сказать… — поспешно начала Анастасия.
Но в ответ услышала только короткие гудки. В этот раз они прозвучали почти оглушительно.
Она медленно положила телефон на столешницу и ещё какое-то время смотрела на него, не двигаясь. В груди нарастал тяжёлый, вязкий ком — неприятный, давящий, от которого хотелось то ли заплакать, то ли закричать.
Перед глазами сразу возникло лицо Валентины Сергеевны: растерянное, обиженное, с потухшим взглядом. И в ушах снова зазвучало это её: «силы отнимаю».
Анастасии стало жалко себя — до слёз, до внутренней дрожи. Но вместе с этим вдруг поднялась и другая жалость: резкая, болезненная, к этой одинокой женщине, у которой любовь была такой большой и настойчивой, что не согревала, а сдавливала, как пальто на размер меньше.
Вечером она пересказала разговор Дмитрию. Он слушал молча, не перебивая, только челюсти сжал так сильно, что на скулах заходили желваки.
— Ты сказала слишком жёстко, — наконец выдавил он.
— Зато честно, — тихо ответила Анастасия. — И ты сам прекрасно это понимаешь. Ты каждый раз уходишь от неё в гараж, а я остаюсь на кухне слушать истории про Алёну и её мужа-алкоголика, хотя у меня в это время отчёт горит.
— Я ни от кого не ухожу, — резко бросил Дмитрий. — У меня в гараже действительно дела.
— Разумеется, — устало кивнула она. — Как и у меня есть настоящие дела. Только ты можешь встать и уйти, а я не могу, потому что я здесь хозяйка. И, по мнению твоей мамы, видимо, обязана бросить всё и развлекать её разговорами.
— Она приезжает не за развлечениями, — Дмитрий поднялся и нервно прошёлся по комнате. — Она хочет побыть с семьёй. А у нас, если тебя послушать, семья — это когда каждый забился в свой угол и делает вид, что никого рядом нет.
Анастасия посмотрела на мужа и замолчала. В его словах тоже была правда. И именно поэтому стало ещё больнее.
— То есть ты думаешь, я была неправа? — спросила она почти шёпотом.
— Я думаю, можно было сказать иначе, — ответил Дмитрий, не глядя на неё. — Мама сейчас сидит там одна и плачет.
Анастасия поднялась, взяла со стола кружку и подошла к окну. В домах напротив светились чужие окна. Пёс Шторм, словно уловив её состояние, подошёл ближе и положил тяжёлую голову ей на колени.
Она машинально гладила его жёсткую шерсть и думала о том, что в таких ситуациях не бывает безупречного выхода.
Есть она — со своей потребностью в тишине, границах и порядке. И есть Валентина Сергеевна — с её отчаянной нуждой в людях, голосах, разговорах, вопросах, в ощущении, что она всё ещё кому-то нужна.
Две женщины, которые любят одного мужчину и его детей, но будто разговаривают на разных языках.
Анастасия не знала, наберёт ли свекровь её номер завтра. Не знала, появится ли та у них на следующей неделе. Но одно она понимала точно: этот разговор, эта обида, эта внезапная тишина между ними не закончатся просто так. За ними обязательно последует что-то ещё.
Валентина Сергеевна, задетая до самой глубины души, перестала звонить и писать невестке. Раз в неделю она связывалась только с сыном и спрашивала, как он, как дети, всё ли у них в порядке. Анастасия в этих разговорах больше не упоминалась — словно свекровь решила вычеркнуть само её существование.