Тарас сжал мою ладонь крепче.
— Спасибо тебе, что не появилась на том вечере. Будь ты там, я бы, скорее всего, промолчал. Не смог бы при тебе выставить мать в дурном свете. А так… остался один, без «своих» свидетелей — и решился.
Поздно ночью раздался звонок. Ольга Петровна. Тарас включил громкую связь, и в тишине комнаты отчётливо зазвучал её надломленный, полный упрёка голос:
— Тарас, ты меня опозорил! Перед роднёй, перед друзьями! Как я теперь людям в глаза смотреть буду?
— Мам, — ответил он спокойно, — это ты поставила себя в неловкое положение. Ты объявила о подарке, которого не существовало.
— Я была уверена, что ты не станешь возражать! Ты же мой сын!
— Именно поэтому я и сказал правду. Я не хочу, чтобы наши отношения строились на давлении и обмане.
— Давлении? Да как ты смеешь! Я тебя родила, я тебя вырастила!
— И я благодарен тебе за это. Но триста двадцать тысяч — это наши деньги на квартиру. Мы не можем просто так их отдать.
Она то рыдала, то переходила на обвинения, то снова просила «не рушить семью». Тарас не перебивал, слушал молча. Когда поток слов иссяк, он тихо произнёс:
— Мам, я тебя люблю. Но так больше продолжаться не будет. Если тебе что-то нужно — скажи прямо. Мы обсудим, решим вместе. Только без спектаклей и громких заявлений о том, чего нет.
— Ты весь в отца! Он тоже всегда мне отказывал!
— Папа просто не позволял собой управлять. Теперь я понимаю его лучше.
В трубке щёлкнуло — разговор оборвался. Тарас устало откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.
Утром пришло сообщение от Анны: «Слышала, чем закончился юбилей. Передай мужу — он поступил достойно. Жаль, что у Назара тогда не хватило решимости. Держитесь».
Я протянула телефон Тарасу. Он прочитал, задумался.
— Надо бы разыскать Назара. Хочу поговорить с ним, услышать его сторону.
— А твоя мама позволит?
— Я не собираюсь спрашивать разрешения. Мне тридцать. Пора самому выбирать, с кем общаться.
Спустя неделю Ольга Петровна написала коротко: «Тарас, приезжай. Нужно поговорить».
Мы поехали вместе. Она встретила нас сдержанно — без привычных объятий и театральных вздохов. Молча накрыла на стол, разлила чай и долго сидела напротив, словно собираясь с мыслями.
— Назар тогда тоже отказался, — наконец сказала она. — Я обиделась и вычеркнула его из жизни. Десять лет прошло. Он в другом городе, у него дети… а я ни разу их не видела.
— Мам, ещё можно всё исправить…
— Не знаю. Похоже, я сама всё разрушила. Мне казалось, что могу двигать людьми, как фигурами в шахматах. А они ведь живые. У каждого свои границы.
Она перевела взгляд на меня.
— София, спасибо, что не пришла. Если бы ты была там, Тарас промолчал бы. Из уважения к тебе, чтобы не унижать меня перед невесткой. А так правда всё‑таки прозвучала.
— Ольга Петровна…
— Я попробую иначе. Буду говорить прямо, без игр. Обещаю.
Тарас обнял мать. В его руках она казалась маленькой и вдруг очень постаревшей — женщина, всю жизнь разыгрывавшая сцены, неожиданно оказалась без декораций и зрителей.
Обратно мы ехали почти не разговаривая. У подъезда Тарас остановился.
— София, а если бы Анна тебя не предупредила? Ты бы всё-таки пришла?
Я на секунду представила тот ресторан: шумные гости, аплодисменты, торжественное объявление о квартире в Сочи. Растерянный Тарас рядом, не знающий, как отказаться на глазах у всех. И я — улыбающаяся, вынужденная поддерживать ложь и мысленно считать, где взять триста двадцать тысяч.
— Наверное, пришла бы. И сейчас мы ломали бы голову, где занять деньги.
— Выходит, Анна нас выручила.
— Она просто дала шанс выбрать. И я им воспользовалась.
Он коснулся губами моего виска.
— Знаешь, что удивительно? Когда я стоял с микрофоном и говорил правду, злости не было. Только странное чувство лёгкости — будто с плеч вдруг свалился тяжёлый груз, который я нёс всю жизнь, даже не замечая его.